В четвертые сутки тайга гнала его к погибели, кусала след, дышала в затылок. Ноги стерты в кровь, легкие полыхают огнем. Лагерная роба, пропитанная потом и липким ужасом, сидела на нем, как на покойнике. Максим Ветров, шедший по сто второй, беглый каторжник, рвался на север, потому что там, за рекой, простиралась якутская тайга — тысячи верст пустоты, где не встретишь ни единой живой души. Там можно было растаять, испариться, стать никем. Однако псы, рвущие след за спиной, рассуждали иначе.
Их лай доносился глухо, приглушенный стеной вековых елей и пихт, но от этого не становился менее опасным: далекий, упорный, не знающий пощады. Конвой отстал еще на вторые сутки. Максим знал эту тайгу, вырос в ней, читал ее, как раскрытую книгу. Но против собак хитрость бессильна.
Собакам нет дела до уловок. Они идут по горячему следу, а запах не спрячешь. Он бросался в ручьи, тер подошвы пахучей хвоей, петлял, запутывал нить, выигрывая час, два, а то и полдня. Но лай возвращался. Всегда возвращался. На четвертое утро ноги отказались слушаться. Максим рухнул у поваленной березы, вцепился побелевшими пальцами в мох и замер, уткнувшись лицом в сырую землю. Земля пахла грибной прелью и гнильцой. Так хотелось остаться лежать, сомкнуть веки. Пусть находят, пусть стреляют — лишь бы не двигаться, не бежать, не задыхаться.
Но он поднялся. В лагере он поклялся себе: лучше сдохнуть в тайге на воле, чем гнить еще двенадцать лет на лесоповале за то, чего не совершал. Он встал и побрел. Одна нога перед другой. Еще шаг. Еще. Вдруг перед ним выросла старая лиственница — исполин в три обхвата, с корнями, выпирающими из земли, как кости древнего чудовища. Максим хотел обойти ее, но замер.
У подножия, прислонившись спиной к коре, сидела женщина. Грязный белый халат. Когда-то он был стерильно-белым, теперь же стал бурым от земли и запекшейся крови. Руки избиты, ногти сорваны. Босые ступни покрыты ссадинами, затянувшимися коркой. Волосы спутались, прилипли к лицу. В ста километрах от жилья, в глухой тайге, сидела женщина в больничном халате. Она подняла голову. Глаза мутные, воспаленные, но живые. Она смотрела на него, и в этом взгляде не было страха. Только боль и что-то еще, что Максим не сумел прочесть сразу.
— Помоги! — прохрипела она сорванным, сухим голосом. — Нога сломана. Я из поселка… три дня назад вышла. Заблудилась.
Максим стоял, не двигаясь. Мозг работал лихорадочно, как всегда в моменты, когда ставкой была жизнь. Каждая секунда на вес золота. Собаки подбираются с каждой минутой. Ему нельзя мешкать. Нельзя взваливать на себя чужую ношу. Нельзя рисковать. Но он опустился рядом. Сам не понимая, зачем. Наверное, потому что она смотрела на него, как на человека. Впервые за четыре года кто-то смотрел на него, а не на номер, выбитый на робе.
— Кто ты?
— Медсестра из районной больницы. Катя.
Он перевел взгляд на ее ногу. Левая лодыжка распухла, посинела, но, когда пальцы нащупали кость, она стояла ровно. Не перелом, вывих, но сильный. Максим обхватил стопу одной рукой, другой взялся за щиколотку.
— Будет больно.
Рывок, сухой хруст. Катя вскрикнула — коротко, пронзительно. Максим жестко зажал ей рот ладонью, глядя глаза в глаза.
— Тихо. За мной идут.
Она замолчала мгновенно, только дышала часто, со свистом, слезы катились по грязным щекам, но она не издала больше ни звука. А потом опустила взгляд на его одежду. Серая роба, номер на груди, стоптанные казенные ботинки. Она все поняла.
— Ты беглый?
Это был не вопрос. Утверждение.
— Да. Мне нужно идти.
Максим поднялся, развернулся на север, шагнул. И тогда она сказала то, что пригвоздило его к месту.
— Не ходи на север. Там засада.
Голос тихий, но твердый. Максим резко обернулся.
— Я видела солдат, — продолжила Катя. — Палатки, машины. Они перекрыли реку. Кого-то ждут.
Внутри все сжалось. Север был его планом. Единственным. Река Кеть, переправа вброд у каменной гряды, а дальше — бескрайняя тайга, где его не найдет ни одна собака. Он готовил этот путь полтора года, запоминал ориентиры, считал дни до побега. И теперь эта женщина говорит: «Там ждут».
— Откуда знаешь, что ждут именно меня?
— Я слышала. По рации. Они называли имя и фамилию. Сказали: «Опасен, стрелять на поражение».
Максим похолодел. Стрелять на поражение. Значит, возвращать живым не собирались. Значит, все серьезнее, чем он думал. Значит, кому-то жизненно необходимо, чтобы Максим Ветров не вышел из этой тайги.
Вдалеке за стеной деревьев залаяли собаки. Гулко, азартно. Они взяли след.
— Идти можешь? — спросил Максим.
Катя посмотрела на ногу, пошевелила ступней, скривилась от боли.
— Попробую.
Он рывком поднял ее. Катя вцепилась в его плечо. Легкая, килограммов пятьдесят, не больше. Кости под халатом.
— Тогда на восток. Через болото.
— Там же трясина.
— Именно там они не пройдут.
Они двинулись в чащу. Медленно, мучительно медленно. Катя хромала, каждый шаг давался ей сквозь стиснутые зубы, но она шла, не скулила, не просила пощады. Максим отмечал это про себя. Молча уважал.
Через час ели расступились. Под ногами зачавкало, воздух стал густым, тяжелым, пропитанным запахом гнили и стоячей воды. Болото началось не сразу: сперва мокрый мох, потом жижа по щиколотку, потом по колено. Комары налетели тучей, облепили лица, шеи, руки. Катя давила их машинально, не обращая внимания.
— Ступай точно за мной, — сказал Максим. — След в след. Шаг влево, шаг вправо — утянет.
Он шел первым, щупал дно палкой, подобранной на краю. Грязь доходила до пояса, черная, вязкая, ледяная. Даже в августе. Катя проваливалась раз, другой, третий. Грязь хватала ее, тянула вниз. Максим каждый раз разворачивался, хватал за руки и выдергивал. Пот катился градом, руки дрожали, силы были на исходе.
Сзади — собаки. Лай стал ближе, громче, отчетливей. Они дошли до болота.
Выстрел.
Звук разорвал тишину. Пуля прошла где-то слева, сбила ветку, ушла в деревья. Катя дернулась.
— Не оборачивайся! — крикнул Максим. — Иди!
Второй выстрел. Третий. Стреляли наугад сквозь стену камыша, не видя цели, но пули ложились рядом. Максим тащил Катю вперед. Она уже не шла, он волок ее, проваливаясь по грудь, грязь лезла в рот, в глаза. Впереди показался островок — сухой пятачок земли, поросший чахлым кустарником. Два метра, полтора, метр. Максим выбросил Катю на твердое и рухнул сам.
Они лежали ничком, дышали рвано, хрипло, как загнанные звери. Грудная клетка разрывалась, мышцы горели. За спиной слышались крики, матерщина. Собаки захлебывались лаем на краю трясины, но не шли. Рвались с поводков, скулили, но лапы в жижу не ставили. Проводники орали на них, орали друг на друга. Кто-то дал еще один выстрел, просто со злости, в воздух. Но в болото никто не полез. Максим лежал и слушал. Крики становились глуше. Дальше, тише. Ушли.
Стемнело быстро. Августовская ночь в тайге падает, как занавес. Только что были сумерки — и вот уже ничего не видно. Максим нащупал сухие ветки. Их не могло быть много на болотном островке, но хватило на маленький костер. Пламя схватилось, затрещало. Желтый свет лег на лицо Кати. Она сидела, обхватив колени, и дрожала. Мокрая насквозь. Халат облепил тело, губы посинели.
Максим стянул робу, отжал, развесил над огнем, оставшись в нательной рубахе. Катя сделала то же самое с халатом. Под ним оказалась тонкая сорочка.
— Спасибо, — сказал Максим.
Она подняла глаза.
— Если бы не ты, я бы пошел на север, прямо к ним. Мы квиты, — ответила Катя. — Ты вправил мне ногу, я спасла тебе жизнь.
Костер потрескивал, комары гудели. Где-то далеко ухнула сова. Тайга жила своей ночной жизнью, равнодушная к двум людям на крошечном клочке земли посреди трясины. Максим смотрел на огонь и думал: «Медсестра из районной больницы. Заблудилась три дня назад, шла из поселка босиком, в медицинском халате, без вещей, без еды, без обуви. Три дня по тайге». Что-то не складывалось. Он покосился на Катю. Она смотрела в огонь. Лицо неподвижное, глаза сухие. Она не плакала. Ни разу за все это время.
Утро пришло с туманом. Белая мгла стелилась над болотом, прятала кочки, прятала деревья, прятала весь мир. Максим затушил угли. Катя поднялась сама. Нога распухла еще сильнее, но она встала на нее и сделала шаг. Скривилась, выдохнула, сделала второй.
— На восток, — сказал Максим. — Через болото, потом тайга, потом старая охотничья тропа. Если повезет, выйдем к заброшенной деревне.
Они двинулись. Туман скрадывал звуки, глушил шаги. Только чавканье грязи да тяжелое дыхание. Час, два. Болото стало мельче. Появилась твердая земля, мох, хвоя, сосны. Максим остановился, прислушался. Тишина. Ни лая, ни голосов. Может, ушли, может, обходят стороной.
Они прошли еще с километр, когда Катя вдруг дернула его за рукав. Максим обернулся. Она стояла неподвижно, голова чуть наклонена. Слушала. И тогда он тоже услышал. Собаки. Далеко, но отчетливо. Они шли с востока. С востока.
Максим стиснул зубы. Он шел на восток, и собаки шли с востока. Не догоняли — ждали, перехватывали. Значит, конвой разделился. Одна группа давила сзади, гнала через болото. Вторая обошла по сухому, по старой лесовозной дороге, что огибала трясину с юга, и выходила аккурат к охотничьей тропе. Они знали, куда он пойдет. Знали.
Максим схватил Катю за руку и потащил влево, в густой ельник. Она не спросила ни о чем, просто пошла. Ветки хлестали по лицу, по рукам, хвоя забивалась в глаза. Максим двигался быстро, почти бегом, не разбирая дороги. Прочь от лая, прочь от тропы, глубже в тайгу, туда, где нет ни дорог, ни просек, ничего, кроме деревьев, мха и вековой тишины.
Через двадцать минут он остановился, прислушался. Лай остался далеко, уходил правее. Потеряли. Пока потеряли.
Катя привалилась к сосне, дышала тяжело. Нога подламывалась, лицо серое, ни кровинки.
— Сколько ты не ела? — спросил Максим.
— Два дня?.. Нет, три.
Он полез за пазуху, достал тряпицу, развернул. Кусок черного хлеба, твердого, как камень. Последний. Он нес его со второго дня побега, отщипывая по крошке. Разломил надвое, протянул ей. Катя взяла молча. Жевала медленно, размачивая слюной. Максим сунул свой кусок за щеку. Сосал, не жевал — так дольше.
Они сели. Максим лихорадочно думал: «Север перекрыт, восток перехвачен, юг — болото и конвой. Остается запад». Но на западе лагерь, зона, тот самый ад, из которого он бежал. Круг замыкался. Его загоняли, как волка, грамотно, методично. Не торопились, знали, что в тайге далеко не уйдешь, что голод и холод сделают свое дело, что беглый рано или поздно ослабнет, ошибется, остановится. И тогда — собаки. А потом пуля. Стрелять на поражение.
Максим поднял глаза. Катя смотрела на него, и в ее взгляде было что-то новое: решимость или отчаяние. Иногда это одно и то же.
— Есть еще один путь, — тихо сказала она.
Он ждал.
— Старый рудник. Двенадцать километров на северо-запад. Заброшен с пятидесятых. Там штольни, тоннели. Можно уйти под землю и выйти по другую сторону хребта.
Максим молчал, вглядываясь в ее лицо.
— Откуда ты знаешь про рудник?
Он рассказывал.
Медсестра из районной больницы знает, где находятся заброшенные штольни. Над ними повисла тишина, лишь комары надоедливо гудели в воздухе. Где-то далеко, размеренно и глухо, словно метроном, отбивал дробь дятел.
— Я выросла в этих местах, — проговорила Катя. — Ушла в город, выучилась, вернулась. И всё.
Максим смотрел на её руки — разбитые, с ободранными ногтями. Он уже видел такие руки раньше, там, в лагере. Так выглядят ладони человека, который долго скрёб бетон или камень. Это не руки женщины, заблудившейся в лесу.
— Ладно, — сказал он. — Рудник, так рудник. Веди.
Катя кивнула, поднялась и зашагала первой. Она точно знала направление — не оглядывалась, не сомневалась, не всматривалась в поисках примет. Шла уверенно, обходя буреломы, выбирая путь между стволами так, как ходят люди, по-настоящему знающие тайгу. Не горожане, не те, кто трое суток назад заблудился.
Максим двигался следом и мысленно отмечал несоответствия. Руки крестьянские, а по хвое и камням ступает почти не морщась. Три дня без еды — но держится на ногах. Вывихнутая лодыжка — а темпа не сбавляет. Медсестра из районной больницы, которая заблудилась. Он не верил ни единому её слову, но выбора у него не оставалось.
Собаки сжимали кольцо, а она вела его путём, которого он не знал.
Спустя три часа тайга неуловимо изменилась. Сосны расступились, стали попадаться скальные выходы — серый гранит, поросший лишайником. Земля уходила вверх, начался подъём. Катя остановилась у ручья: вода ледяная, прозрачная, била ключом из-под камня. Они пили долго, жадно, не в силах оторваться. Максим наполнил найденную на болоте жестянку — хоть какой-то запас.
— Далеко ещё?
— Километра четыре, может, пять.
Он кивнул, и они двинулись дальше. Подъём становился всё круче, ноги скользили по мокрым камням. Катя цеплялась за корни, подтягивалась изо всех сил. Максим шёл сзади, готовый подхватить её в любую минуту — не потому, что доверял, а потому что она была ему нужна живой. Пока что нужна.
К полудню они вышли на гребень. Тайга раскинулась внизу — бескрайняя, тёмно-зелёная, без единого просвета. С высоты она казалась гладкой, как стол, но Максим-то знал: там, внизу, овраги, буреломы, болота, ручьи. Там можно идти целый день и пройти всего пять километров.
Катя указала рукой вниз по склону:
— Видишь ложбину между двумя вершинами? Рудник в ней.
Максим прищурился. Действительно, узкая долина, зажатая скалами, и в ней что-то темнело. Какое-то строение. С такого расстояния не разобрать.
— Спускаемся.
Спуск оказался хуже подъёма. Склон был крутой, усыпанный острым камнем, каждый шаг грозил срывом. Катя поскользнулась и проехала метра три на спине. Максим успел схватить её за руку. Она зашипела от боли, дёрнулась, но он удержал.
— Я сама, — процедила она сквозь зубы.
— Нет, не сама.
Он не отпустил её, повёл вниз, придерживая за плечо. Она не сопротивлялась, но челюсть её была стиснута — гордая или упрямая, или привыкшая не принимать помощи, или не показывать слабости.
Рудник возник перед ними внезапно. Они вынырнули из ельника — и вот он. Ржавые рельсы, уходящие в чёрный зев штольни, покосившийся барак с просевшей крышей, опрокинутые вагонетки, бетонное основание чего-то — то ли подъёмника, то ли сортировочного стола. Всё затянуто кустарником, мхом, молодыми берёзками, проросшими сквозь щели в бетоне. Тридцать лет запустения. Тридцать лет тишины.
Максим огляделся. Тишина. Только ветер гудит в пустых проёмах барака. Ни души.
— Вход там, — Катя указала на штольню.
Максим подошёл ближе. Из чёрного отверстия тянуло холодом и сыростью. Крепёжные брёвна покосились, некоторые рухнули, потолок был в трещинах. Заходить в эту дыру было последним, чего ему сейчас хотелось.
— Тоннель идёт три километра на северо-восток, — сказала Катя. — Выходит по ту сторону хребта, там долина реки Чулым. По ней можно уйти.
— Если тоннель не обвалился, — заметил Максим.
— Не обвалился.
— Откуда ты знаешь?
— Знаю.
Опять это слово. «Знаю». Без объяснений, без доказательств. Просто знаю.
Максим повернулся к ней. Солнце стояло низко, пробивалось сквозь ветви. И в этом косом свете он вдруг заметил то, чего раньше не видел: на шее Кати, под грязью и воротником халата, тонкая красная полоса — ровная, не ссадина, не царапина. След от верёвки. Или от ремня. Максим знал, как выглядят такие следы. Он видел их в лагере — на тех, кого этапировали в наручниках, на тех, кого привязывали.
— Это что? — Он кивнул на её шею.
Катя вздрогнула, рука её метнулась вверх, прикрывая отметину.
— Ничего. Ветка поцарапала.
— Нет.
Она молчала. Глаза смотрели в сторону, пальцы судорожно сжимали ворот халата.
— Кто ты? — спросил Максим. — Кто ты на самом деле?
— Я сказала: медсестра.
— Медсёстры не ходят по тайге босиком в больничном халате. Медсёстры не знают расположения заброшенных рудников. У медсестёр не бывает таких рук.
Он взял её ладонь, поднял повыше: ободранные ногти, кожа стёрта до мяса на самых кончиках пальцев. Это руки человека, который пытался выбраться откуда-то. Скрёб стену, или дверь, или пол.
Катя вырвала руку, отступила на шаг. Максим видел, как она решает — говорить или нет, врать дальше или выложить правду.
— У нас нет времени на это, — сказала она. — Собаки будут здесь к вечеру. Нам нужно войти в тоннель.
— Я не пойду в темноту с человеком, которому не доверяю.
— Тогда оставайся. Иди на запад или на юг, куда хочешь. Без меня.
Она развернулась и пошла к штольне — хромая, волоча ногу, но не оглядываясь. Максим стоял, смотрел ей в спину. Грязный халат, тонкая фигура. Уверенная походка человека, который точно знает, куда идёт. Она не заблудилась. Она не медсестра. Она бежала — так же, как и он. Вопрос только: от кого?
И тут, словно подтверждая его мысли, из-за хребта, откуда они пришли, донёсся звук. Не собачий лай — другой. Ровный, нарастающий гул. Максим поднял голову: из-за верхушек деревьев вынырнула тёмная точка. Вертолёт. Военный. Он шёл низко, над самыми кронами, и направлялся прямо сюда.
Катя остановилась у входа в штольню, обернулась.
— Это за мной, — сказала она тихо.
— Не за тобой. За мной.
Рёв двигателя нарастал, деревья гнулись под потоком воздуха. Максим бросился вперёд, к штольне, к этой чёрной дыре, к этой женщине, которая врала ему с первого слова, но которая сейчас была его единственным шансом.
Темнота поглотила их обоих в тот самый миг, когда вертолёт завис над поляной и прожектор ударил в землю ослепительным белым лучом.
Темнота была абсолютной. Не той, к которой привыкаешь, не ночной, не лесной, где всегда остаётся хоть клочок неба, хоть звезда, хоть отблеск луны на воде. Эта темнота была мёртвой, каменной. Она давила на глаза, забивалась в уши, заползала в горло вместе с сырым холодным воздухом, пропитанным запахом мокрого камня и ржавого железа.
Максим шёл, вытянув руку вперёд. Пальцы касались стены — шершавой, влажной, покрытой чем-то скользким. Другой рукой он держал Катю за запястье. Крепко, чтобы не вырвалась, чтобы не исчезла в этой черноте.
Позади, у входа, рёв вертолёта бился о скалы и затихал. Прожектор сюда не достал: свет кончился в десяти метрах от входа, упёрся в поворот и умер. Дальше — ничего.
Они шли. Под ногами — ржавые рельсы, покрытые грязью, но ещё целые. Между ними — шпалы, сгнившие, проваливающиеся под тяжестью шагов. Максим наступил на одну: она хрустнула, нога ушла вниз, по щиколотку в ледяную воду. Он выдернул ступню и пошёл по рельсу — скользко, но надёжнее.
— Держись за рельс ногой, — сказал он. — Иди как по канату.
Катя молчала, шла за ним. Её дыхание было единственным звуком, кроме капели. Вода капала откуда-то сверху — мерно, часто, словно часы. Пятьдесят шагов, сто, двести. Максим считал: привычка из лагеря — считать шаги, считать дни, считать удары сердца. Когда считаешь, не сходишь с ума.
Триста шагов — поворот. Стена ушла из-под пальцев, он качнулся, нащупал снова. Тоннель сворачивал влево. Четыреста. Под ногами зачавкало — вода поднялась до колен. Холодная, как талый снег. Ноги свело мгновенно, но Максим стиснул зубы и пошёл дальше. Катя за спиной втянула воздух сквозь зубы, но не остановилась.
Пятьсот шагов. Вода ушла. Снова сухо. Рельсы, шпалы, камень.
— Стой! — Максим остановился, прислушался.
Тишина. Ни вертолёта, ни собак, ни голосов — только капель да собственное дыхание. И ещё один звук. Слабый, далёкий, где-то впереди. Максим задержал дыхание, вслушиваясь. Стук. Ритмичный, глухой. Стук… стук… стук. Пауза. Стук… стук… стук. Пауза. Словно кто-то бил камнем по металлу.
— Слышишь? — спросил он.
— Да, — ответила Катя.
И в её голосе не было удивления.
— Что это?
— Не знаю.
Врала. Опять врала. Максим чувствовал это каждой клеткой.
— Идём дальше, — сказала она и попыталась пройти мимо него. Вперёд, в темноту, на этот стук.
Максим перехватил её за руку.
— Нет. Сначала скажешь мне правду.
— Нам нельзя стоять.
— Мне всё равно. Я не сдвинусь с места, пока не узнаю, кто ты и что здесь происходит.
Темнота, капель, далёкий стук — мерный, терпеливый. Катя молчала долго. Минуту, две. Максим ждал. Он умел ждать. Четыре года на зоне учат терпению лучше любого монастыря.
— Меня зовут Екатерина Дмитриевна Савельева, — сказала она наконец.
Голос её изменился — стал другим, жёстче, суше, без прежней хрипотцы, без жалобных ноток.
— Я врач-эпидемиолог. Не медсестра. Врач.
Максим молчал.
— Я работала в закрытом медицинском учреждении. Посёлок Кедровый. Его нет на картах. Его нет нигде.
Официально его не существовало. Что это за учреждение? Военная лаборатория. Я подписала допуск, когда мне было двадцать четыре. Мне тогда сказали: «Будем разрабатывать вакцины, противоэпидемические программы для армии». Первый год так оно и было. А потом всё изменилось. Что именно? Тишина. Тот стук впереди не прекращался. Они начали испытывать на людях уже не вакцины. Совсем другое.
Голос Кати стал ровным, лишённым всяких оттенков. Так говорят те, кто рассказывает о том, что давно выжжено внутри, о чём переговаривались с собой в темноте сотни раз, лёжа без сна и глядя в потолок. Заключённых привозили партиями из лагерей, по документам они значились переведёнными на другой объект, а по факту попадали к нам. Максим ощутил, как кровь отхлынула от лица. Я отказалась участвовать. Написала раппорт, потом второй, потом пошла к начальнику объекта и сказала, что буду писать в Москву. Она помолчала. А на следующий день меня заперли. Подвальное помещение с бетонными стенами без окон. Еда — раз в сутки. Мне объявили, что я психически нестабильна, что нуждаюсь в лечении и меня переведут в специализированное учреждение.
— Сколько тебя держали?
— Одиннадцать дней. На двенадцатый я вскрыла вентиляционную решётку ногтями, пальцами. Вот и руки.
Максим вспомнил: содранные ногти, стёртая кожа.
— Вылезла через вентиляцию на крышу, с крыши на забор, с забора — в тайгу. Босиком, в том, в чём была.
— Вертолёт за тобой?
— Да. Им нельзя, чтобы я вышла к людям. Нельзя, чтобы рассказала.
— Почему не убили сразу?
— Потому что я не одна знаю. Есть документы. Я спрятала копии. Если меня найдут мёртвой, копии уйдут куда надо. Они это знают. Им нужна я живая, чтобы узнать, где бумаги.
Стук впереди прекратился. Тишина обрушилась разом — оглушительная после этого монотонного ритма. Максим стоял в кромешной тьме рядом с женщиной, которая только что рассказала ему вещи, за которые убивают. Не сажают — убивают.
— Я не знала, что встречу тебя, — продолжила Катя. — Это случайность. Но когда увидела Робу, поняла: ты беглый, значит, тебе тоже нельзя назад. Значит, нам по пути.
— А засада на севере? Солдаты у реки? Это правда?
— Правда. Но они ждут не тебя. Они ждут меня.
Максим закрыл глаза. В этой темноте не имело значения, открыты они или закрыты: чернота была одинаковой.
— Ты использовала меня, — сказал он.
— Я помогла тебе выжить. Ты направила меня к руднику. Сюда. Тебе нужен был этот тоннель.
— Да. И тебе он тоже нужен. Без него ты мёртв.
Она была права. Он ненавидел это, но она была права.
— Документы, — сказал Максим. — Копии, которые ты спрятала. Они здесь, в руднике.
Молчание. И он понял: стук. Это что-то там, впереди. Кто-то.
— Ты знала? — спросил он.
— Идём, — ответила Катя. — Нужно торопиться.
Они двинулись дальше. Темнота не отступала. Тоннель сужался — Максим чувствовал это плечами, стены подступали всё ближе, потолок опускался, приходилось пригибать голову. Воздух стал гуще, тяжелее. Пахло чем-то химическим — слабо, едва уловимо, но Максим уловил. Не плесень, не сырость, а что-то другое. Лекарство или дезинфекция. В заброшенном руднике, в штольне, где тридцать лет не ступала нога человека. Лекарство.
Тоннель неожиданно расширился. Максим почувствовал, как пространство раздалось, звук шагов изменился, эхо стало гулким. Большое помещение. Зал. Штрек.
— Стой! — шепнула Катя и отпустила его руку.
Максим услышал шорох, щелчок. Вспыхнул свет — жёлтый, тусклый. Керосиновая лампа. Катя держала её в руке. Она знала, где эта лампа стоит. Знала. Свет выхватил пространство, и Максим увидел. Это был не штрек, не выработка. Помещение с бетонными стенами, ровным полом, металлическими стеллажами вдоль стен, столами. На столах — папки. Десятки папок. Синие обложки с грифом, который Максим разглядел даже в тусклом свете лампы. Два слова красным: «Совершенно секретно».
А в дальнем углу, прислонившись к стене, сидел человек. Мужчина не молодой: серое лицо, запавшие глаза. Белый халат — такой же, как у Кати. В руке он сжимал кусок арматуры. Тот самый стук. Он смотрел на Максима, потом перевёл взгляд на Катю.
— Ты привела чужого, — сказал он. Голос глухой, мёртвый.
— Он не чужой, — ответила Катя. — Он беглый. Нам по пути.
— Ты не понимаешь. Они вошли в тоннель. С той стороны. Двадцать минут назад.
Катя замерла.
— Они знают про выход? — переспросил Максим.
— Они знают.
— Двадцать минут. Тоннель — три километра. Пешком по рельсам, в темноте, по воде — это час. Может, сорок минут, если быстро. Но если у них фонари, если они знают дорогу, если бегут… двадцать пять. Может, меньше.
Максим действовал мгновенно. Мозг переключился в тот режим, который включался в лагере, когда начиналась драка в бараке: никаких мыслей, только действие. Чистое, быстрое, точное.
— Сколько их? — спросил он.
— Не знаю. Я слышал голоса. Трое, может, четверо. И собаку одну.
Мужчина в белом халате попытался встать. Не смог: ноги не держали. Максим увидел: правая штанина бурая, задубевшая от крови. Ранен давно — может, неделю назад. Рана не обработана, не перевязана. Гангрена. Вопрос дней, а может, часов.
— Кто это? — спросил Максим у Кати.
— Григорий Ильич. Врач-вирусолог. Мы работали вместе. Он ушёл раньше меня, на три дня раньше. Ждал здесь.
Григорий Ильич смотрел на Максима воспалёнными глазами. В них не было страха — была усталость. Та абсолютная, конечная усталость человека, который дошёл до предела и знает это.
— Документы, — сказал Максим. — Берём и уходим.
— Куда? — спросил Григорий Ильич. — Впереди они, позади они. Мы в мышеловке.
Максим оглядел помещение. Бетонные стены, потолок низкий — метра два с половиной. Один вход — из тоннеля, по которому они пришли. Один выход — тоннель дальше, на северо-восток, к долине Чулыма. Оттуда шли те, другие. Стеллажи, столы, папки, ржавые бочки в углу — три штуки с маркировкой. Максим подошёл, принюхался. Керосин. Старый, загустевший, но керосин. И ещё кое-что. У стены, за стеллажом, стоял зелёный армейский ящик. Максим откинул крышку. Внутри три дымовые шашки, сигнальная ракетница, упаковка патронов к ней и нож. Обычный армейский нож в кожаных ножнах. Комплект аварийного снаряжения — стандартный, видимо, остался от тех, кто строил этот подземный схрон. Максим взял нож, заткнул за пояс, ракетницу сжал в руке, проверил: заряжена. Одна ракета. Одна.
— Григорий Ильич, — сказал он. — Идти можете?
— Нет. Нога мёртвая. Не чувствую ниже колена.
Максим посмотрел на Катю. Она стояла у стола и быстро, лихорадочно перебирала папки, отбирала нужные, совала за пазуху, под халат, прижимая к телу.
— Бери только самое важное. У тебя минута.
— Мне нужно три.
— У тебя минута.
Она работала молча. Руки мелькали. Папка. Ещё одна. Ещё. Листы, вложенные в халат, топорщились на груди и на животе. Она стала вдвое толще. Максим повернулся к Григорию Ильичу.
— Вы не пойдёте с нами?
Это был не вопрос. Григорий Ильич кивнул.
— Я знаю. Вы их задержите.
Старый врач посмотрел на бочки с керосином, потом на арматуру в своей руке, потом на Максима.
— Задержу.
Катя обернулась, услышала. Лицо белое, глаза огромные.
— Нет, Григорий Ильич, нет! Мы вас вытащим. Я вас не оставлю здесь! — вырвалось у неё.
— Катя, — голос старика стал мягким, тёплым, почти отцовским. — Ты вынесешь документы. Ты расскажешь. Это важнее. Это важнее меня.
— Нет!
— Да. И ты это знаешь.
Она знала. Максим видел: знала. Слёзы текли по её лицу, прокладывая светлые дорожки в грязи, но она знала. Григорий Ильич протянул руку. Катя схватила её, сжала. Он накрыл её ладонь второй рукой.
— Я горжусь тобой. Иди.
Звук пришёл издалека. Из северо-восточного тоннеля донеслись голоса. Луч фонаря — слабый, прыгающий по стенам. Они были близко. Максим схватил Катю за плечо, развернул к выходу — в тот тоннель, по которому они пришли. Назад. В темноту. К болотам, к тайге, к собакам. Но собаки — это шанс. Пуля в тоннели — нет.
— Бежим!
Катя рванулась назад, к Григорию Ильичу. Максим перехватил её обеими руками. Она билась, как пойманная птица.
— Пусти! Пусти меня!
— Он сделал выбор. Не отнимай его у него.
Григорий Ильич уже не смотрел на них. Он повернулся к бочкам. Арматурой поддел крышку первой. Тяжёлый, маслянистый запах керосина хлынул в воздух. Он опрокинул бочку. Керосин потёк по бетонному полу — медленно, густо, растекаясь к стеллажам, к папкам, к столам.
Максим потащил Катю в тоннель. Она перестала сопротивляться, обмякла, пошла сама. Быстро. Почти побежала.
Хромота исчезла. Адреналин убил боль. Темнота сомкнулась за ними, словно и не было никогда того жёлтого круга от керосиновой лампы. Они бежали по рельсам, по шпалам, по ледяной воде, которая хлестала по ногам. Максим считал шаги: сто, двести, триста. Поворот — четыреста. Вода уже до колен, холод пронизывает до костей, но плевать. Только бежать.
Позади раздался крик. Громкий, гулкий, многократно усиленный каменными стенами. Чужой голос — команда. Потом второй крик и звук, который Максим узнал бы из тысячи. Тяжёлый, утробный хлопок воспламенения. Взрыв ударил по ушам даже здесь, в пятистах метрах от подземного зала. Стены тоннеля дрогнули, с потолка посыпалась крошка, густая пыль, и горячая волна толкнула в спину. Григорий Ильич. Три бочки керосина в бетонной комнате без вентиляции.
Катя споткнулась, упала на колени. Максим подхватил её, перекинул через плечо — лёгкая, как перо, и за пазухой хрустят бумаги. Побежал дальше. Ноги месили воду, сердце колотилось где-то у горла, потолок давил на спину. Воздух кончался, дым тянулся по тоннелю, настигал, лип к лёгким. И вдруг — свет. Впереди, серый, тусклый. Выход.
Максим выскочил из штольни и рухнул на землю, Катя скатилась с его плеча. Они лежали на камнях, на ржавых рельсах, под открытым небом, и дышали — жадно, судорожно, как выброшенная на берег рыба. Дым валил из тоннеля чёрным столбом, уходил в низкое небо. Вертолёта не было. Улетел или сел где-то. Собак не слышно. Тишина. Только потрескивает где-то внутри гора.
Максим приподнял голову. Небо серое, облака стелются низко, пахнет дождём. Перед ними — склон, поросший лесом. Внизу долина и река. Чулым — широкий, спокойный, с песчаными отмелями, которые серебрились на свету. Свобода. Если это слово вообще что-то значит для двоих беглецов посреди тайги, без еды, без обуви, без ничего, кроме ножа, пустой ракетницы и пачки документов под грязным халатом.
Катя села, вытерла лицо рукавом. Посмотрела на дым, всё ещё выползающий из штольни.
— Он знал, что не выйдет, — сказала она. Голос тихий, без слёз. — С самого начала знал. Потому и ждал здесь. Не меня ждал. Ждал, чтобы их остановить.
Максим промолчал. Что тут скажешь? Он поднялся, протянул ей руку.
— Надо идти к реке. Потом вниз по течению. До ближайшего жилья дни пути, но мы дойдём.
Катя взяла его руку, встала. Посмотрела прямо в глаза.
— Зачем тебе это? — спросила она. — Ты мог уйти один в болоте. Мог бросить у рудника. Мог бросить в тоннеле. Мог бросить сейчас. Зачем тебе я? Зачем тебе мои документы, моя война, мои проблемы?
Максим смотрел на неё. Грязная, босая, избитая, с чужой тайной под халатом, с мёртвым другом за спиной, с целой машиной, которая хочет её стереть с лица земли.
— Потому что я сидел четыре года за то, чего не делал, — сказал он. — И ни один человек не встал и не сказал правду. Ни один. Все молчали. Все смотрели в пол. Я сгнил бы там, и никому бы не было дела.
Он помолчал.
— А ты встала. Ты сказала правду, и тебя за это заперли в подвал. И ты выцарапалась оттуда ногтями. Ты тот человек, которого у меня не было. Я не брошу тебя. Не потому, что хороший, а потому, что иначе всё это — весь побег, вся эта тайга, все эти четверо суток — не имеет смысла.
Катя смотрела на него долго. В глазах её что-то дрогнуло, потом она просто кивнула.
Они спустились к реке. Вода оказалась холодной, светлой, быстрой. Максим срубил ножом две жерди, связал их гибкой лозой — получился плот, скорее настил, чтобы держаться на воде. Катя сняла халат, обернула им документы, затянула узлом и прижала к груди, как ребёнка. Они вошли в воду. Течение подхватило, понесло. Максим греб жердью, удерживая направление, напрягая каждую мышцу. Катя лежала на настиле, вцепившись побелевшими пальцами в края. Река несла их на восток. Прочь от рудника, прочь от дыма, прочь от всего.
Через два часа Максим увидел на берегу избушку — маленькую, почерневшую от времени. Охотничье зимовье, пустое, но крепкое. Он подогнал настил к берегу, вытащил Катю. Внутри оказались нары, печка, топор в углу, на полке спички в жестяной банке и полмешка сухарей. Максим растопил печь. Огонь схватился сразу, загудел в трубе, и тепло пошло по избушке — живое, сухое, настоящее. Катя сидела у печки, протянув руки к огню, и пальцы её мелко дрожали.
— Дойдём, — сказал Максим.
— Дойдём, — повторила она, и в голосе впервые за всё время появилась уверенность.
Они провели в зимовье ночь. Утром двинулись дальше вниз по реке. Шли семь дней. Ели сухари, размачивая их в воде, ловили рыбу руками на мелководье, пили из ручьёв. На третий день Катя перестала хромать. На пятый Максим услышал далёкий гудок — поезд. Значит, железная дорога где-то рядом. На восьмой день они вышли к полустанку. Маленькое здание, заколоченное крест-накрест, но рельсы блестели — значит, ходят составы.
Катя развязала узел, проверила документы. Сухие, целые, всё на месте.
— Мне нужно в Москву, — сказала она. — Есть человек, журналист. Он опубликует.
— Тебя ищут. Я знаю. В Москве найдут первым делом.
— Значит, нужно успеть раньше.
Максим смотрел на рельсы — блестящие нити, уходящие в обе стороны: на запад и на восток. Вся его жизнь сейчас сводилась к этой развилке. Восток — Якутия, тайга, исчезновение. То, ради чего он бежал. Запад — Москва, люди, опасность, всё, от чего он бежал.
— Я пойду с тобой, — сказал он.
Катя посмотрела на него долгим, внимательным взглядом.
— Ты не обязан.
— Я знаю.
Товарный состав прогромыхал через полустанок на рассвете — длинный, бесконечный, гружённый лесом. Максим подсадил Катю в открытый вагон, запрыгнул сам. Они легли на брёвна, пахнущие смолой и хвоей. Поезд нёс их на запад. Тайга медленно отступала, небо становилось светлее, шире. Катя прижимала к груди свёрток с документами, в котором была спрятана чья-то жизнь и чья-то смерть. Максим лежал рядом и смотрел в небо.
Впервые за четыре года он ехал куда-то не потому, что его везли, а потому, что выбрал сам. Стук колёс, запах хвои, ветер в лицо. Позади остались тайга, собаки, тоннель и человек, который остался в огне, чтобы они могли уйти. Впереди было всё остальное — неизвестное, пугающее, но теперь уже не такое одинокое.
#таёжныеистории #тайга #выживание #одиночество #холод #рассказ #охотник #собака #зима #природа #сибирь #истории #рассказы #животные