Семь лет тишина была не проклятием, а его щитом, его верным молчаливым стражем. И вдруг — собачий лай. Далёкий, глухой, едва пробивающийся сквозь частокол чёрных, мёртвых стволов. Но Тарас Горелик не мог ошибиться — такие звуки не спутаешь ни с чем.
Он замер на корточках у самой воды, сжимая в одной руке нож, а в другой — уже выпотрошенного хариуса. Лай донёсся снова, на этот раз ближе, отчётливее, словно кто-то невидимый подёрнул завесу молчания. Горелик бросил рыбу на скользкие камни и с трудом поднялся — колени жалобно хрустнули. Сорок девять лет, семь из которых прожиты в этом мёртвом лесу, брали своё. Он перевёл взгляд на заимку. Чёрный сруб среди таких же обугленных деревьев — невидимый, сливающийся с траурным пейзажем. Ещё минуту назад это было просто его жильём. Теперь же оно стало либо крепостью, либо последней могилой.
Бежать было некуда, и Тарас осознал это мгновенно, без лишних колебаний. Он — бывший речной капитан, а не бегун. Ноги давно не те. Собаку не обманешь, не уйдёшь. Значит, остаётся только встречать. Он решительно шагнул к заимке, толкнул дверь, и изнутри на него пахнуло знакомым, родным — копчёной рыбой и смолой. Запахом жизни. Не теряя ни секунды, Тарас схватил топор, что всегда стоял у стены, а затем опустился на колени.
Рука нырнула под грубо сколоченные нары, пальцы нащупали там холодный, шершавый металл — медвежий капкан. Двадцать фунтов проржавевшего железа с челюстями, способными переломить берцовую кость даже лосю. Он нашёл его три года назад на речном берегу — видно, паводком снесло с чьей-то охотничьей тропы. Тогда он починил находку, смазал и хотел поставить на тропе к ручью, когда заметил медвежьи следы. Но зверь ушёл сам, и с тех пор капкан лежал под нарами, терпеливо дожидаясь своего часа.
Чтобы понять, как бывший капитан днепровского буксира оказался в глухой якутской тайге с топором и капканом в руках, нужно мысленно вернуться на семь лет назад. В ту самую ночь, когда Тарас Горелик твёрдо решил: лучше он издохнет на воле, чем сгниёт за колючей проволокой.
Лагерь тогда стоял на берегу Алдана. Река была совсем рядом — всего триста метров от барака до воды. Триста метров колючей проволоки, двух вышек с пулемётами и прожектора, который каждые сорок секунд вылизывал берег жёлтым, немигающим глазом. Тарас считал про себя: «Сорок секунд света, двадцать — темноты. За двадцать секунд можно проползти не меньше восьми метров». Он вёл этот счёт каждый вечер, четыре месяца подряд, лёжа на нарах и уставившись в потолок, пока вокруг храпели, стонали и кашляли кровью другие зеки.
Четыре месяца — и план был готов. Простой, как всё надёжное: три бревна, верёвка из распущенной телогрейки да течение. Июнь сорок девятого. Белые ночи, светло, но прожектор всё равно работал — начальник конвоя отменять не велел. Тарас ждал дождя, и дождь пришёл семнадцатого числа. Ливень — плотный, злой, по-якутски яростный. Видимость — не больше десяти метров. Прожектор слеп в стене воды, часовой на вышке жмётся под козырёк, собаки в вольерах тревожно взвыли — не любят грозы.
В ту ночь Тарас не спал. Он лежал одетым, под телогрейкой — самодельный нож из расплющенного гвоздя, в кармане — огниво из кремня и обломка напильника. Больше ничего: ни еды, ни воды. Всё, что нужно, даст река. Он знал реки, как никто. Родился на Днепре, вырос на барже, к двадцати годам уже водил буксиры. Вода была его стихией, его домом. Даже здесь, за четыре тысячи километров от дома, в два часа ночи он поднялся беззвучно. Нары скрипнули, но богатырский храп соседей поглотил этот звук.
Тарас двинулся к задней стене барака. Там, за печкой, была доска, которую он расшатывал четыре месяца — каждую ночь буквально по миллиметру. Гвозди он подточил ногтём почти до нитки. Надавил плечом — доска подалась, и в лицо ударил холодный воздух вместе с потоками дождя. Он протиснулся в щель, упал в грязь и пополз. Грязь была холодная, жирная, липкая — та самая якутская грязь, что забивалась под ногти, в рот, в уши. Тарас полз, вжимаясь в землю всем телом.
Прожектор мелькнул мутным пятном в пелене дождя. Колючая проволока — он знал это место. У третьего столба нижняя нить провисала: её подмыло весенним паводком, а починить не успели. Тарас подлез под проволоку, и шипы распороли спину от лопатки до поясницы. Горячая, острая полоса боли. Он стиснул зубы и продолжил ползти.
Берег, скользкая глина, тяжёлый запах речной воды — илистый, живой, пьянящий. Тарас скатился вниз. Три бревна он спрятал в кустах ещё за неделю до побега, таская по одному с лесоповала, каждый раз рискуя жизнью. Брёвна оказались на месте. Верёвку он крутил из ниток, выдернутых из собственной телогрейки, — получилось три метра, хватит. Связал брёвна. Руки тряслись не от страха, а от ледяного холода, который пробирал до самых костей.
Он столкнул плот в воду, и течение подхватило его сразу. Тарас лёг на брёвна животом, свесив ноги в воду, и река понесла его прочь. Первые сутки он просто плыл, не греб, не двигался — лежал на плоту, словно мертвец, и смотрел в серое, свинцовое небо. Дождь кончился к утру, но небо осталось тяжёлым. Берега проплывали мимо — тёмная стена тайги слева и справа. Ни посёлков, ни дымка, ни единого звука. Только вода, шлёпающая по брёвнам, да крик ястреба где-то высоко-высоко.
К вечеру первого дня Тарас почувствовал голод — острый, рвущий внутренности. Он свесился с плота и напился прямо из реки. Вода была мутной, с привкусом глины, но живая, свободная, и от этого казалась слаще мёда. На вторые сутки он поймал рыбу голыми руками в тихой протоке, куда плот прибило к самому берегу. Хариус — мелкий, серебристый, отчаянно бьющий хвостом. Тарас съел его сырым, чешуя хрустела на зубах, и это была лучшая еда в его жизни.
На третьи сутки начались пороги. Река сузилась, берега взметнулись скалами, вода заревела, закрутила, начала швырять плот. Одно бревно оторвалось, верёвка лопнула. Тарас вцепился в оставшиеся два мёртвой хваткой. Вода захлёстывала его с головой, острый камень рассёк бедро, но он держался. Потому что капитан не бросает судно, даже если это судно — два обрубка, связанных нитками от тюремной телогрейки.
На четвёртые сутки река успокоилась, расширилась, замедлила бег и вынесла Тараса в место, которое он сперва принял за преисподнюю. Мёртвый лес. Насколько хватало глаз — одни обугленные стволы. Чёрные, голые, без единого листочка, без единой ветки. Старая гарь: пожар прошёл здесь лет пять, а то и десять назад, выжег всё дотла. Земля под деревьями была серой от золы, запах гари въелся в почву так глубоко, что чувствовался даже сквозь речную сырость. Километры мёртвой, безмолвной земли. Ни птиц, ни зверей, ничего живого.
Любой другой человек погрёб бы дальше, подальше от этого кладбища. Но Тарас Горелик не был любым другим. Он был речным капитаном и умел читать берега. И он увидел то, чего другой не заметил бы: зелень. Едва различимую, робкую, прячущуюся под мёртвыми стволами. Молодой подлесок уже пробивался сквозь золу — кустики голубики, тонкие прутики ивы, живой зелёный мох на камнях у ручья. А ручей был чистым, прозрачным, холодным, и в нём стояла рыба.
Тарас присел на корточки, окинул взглядом мёртвый лес и впервые за четыре года улыбнулся. Он понял: ни один поисковый отряд сюда не сунется. Зачем? Здесь нет жизни, нет дичи, нет никакого смысла. Мёртвая зона — идеальное укрытие. Кто станет искать живого человека среди мёртвых деревьев?
Он вытащил плот на берег, развязал остатки верёвки, огляделся и начал строить.
Заимка выросла за три недели. Тарас валил обгорелые стволы — те, что ещё держались на корню, но уже высохли и легко поддавались. Рубил самодельным топором: камень, привязанный к палке. Позже нашёл на речном берегу настоящий топор — ржавый, без топорища — восстановил. Стены поставил из чёрных брёвен, проконопатил мхом, крышу застелил корой и засыпал золой. Снаружи заимка была неотличима от любого завала обгорелых деревьев — чёрная, мёртвая, часть пейзажа. Внутри — четыре метра на три, нары из жердей, печка из камней с трубой из выдолбленного ствола. Дым рассеивался среди мёртвых крон и становился невидимым уже в двадцати метрах. Тарас проверял: поднимался на холм и смотрел. Ни дыма, ни запаха, ничего.
Шли годы. Первый год был самым тяжёлым. Голод, холод, одиночество — от него хотелось выть по-волчьи. Якутская зима ударила в октябре и не отпускала до мая. Минус пятьдесят. Воздух обжигал лёгкие. Тарас топил печь круглые сутки, выходил только за дровами и к ручью — проверить вершу. Разговаривал сам с собой, потом замолчал. Молчание стало привычкой.
К третьему году он научился всему. Ставить силки на зайцев, что появились в подрастающем подлеске, коптить рыбу, собирать голубику вёдрами в маленькие корзины, сплетённые из ивовых прутьев. Он ходил по мёртвому лесу, как призрак: зола скрывала следы, чёрная одежда (он вываривал ткань в золе) сливалась с обугленными стволами. Мёртвый лес оживал, но медленно, незаметно для чужого глаза. Тарас оживал вместе с ним.
К пятьдесят шестому году ему исполнилось сорок девять. Седая борода до груди, руки тёмные, жилистые, с въевшейся сажей, глаза выцветшие, но цепкие. Он давно перестал ждать погони. Семь лет — срок, после которого поиски прекращаются. Он так считал.
Он ошибался.
В тот август, когда хариус шёл особенно густо и подлесок уже поднялся по пояс, а в мёртвом лесу впервые за многие годы запела какая-то птица, Тарас чистил рыбу у ручья. Нож привычно скользил по чешуе, внутренности падали в воду и уносились прочь. Тишина. Только плеск воды да лёгкий скрип ножа.
И вдруг — лай.
Тарас застыл. Нож замер в руке. Он не слышал собачьего лая семь лет — с той самой ночи, когда полз под колючей проволокой. Но этот звук не забывается. Он прошивает насквозь, до самого нутра. Лай повторился — далёкий, может быть, за два километра. Но в мёртвом лесу, где нет листвы, нет подлеска, чтобы поглотить звук, два километра означают двадцать минут ходьбы, а то и меньше.
Тарас бросил рыбу, бросил нож и выпрямился. Руки не дрожали — это удивило его самого. Он посмотрел на заимку, на своё чёрное, мёртвое, невидимое жильё. Семь лет всего, что он построил. А затем развернулся и шагнул к двери.
Внутри он взял топор, присел на корточки у нар и вытащил капкан. Тяжёлые чугунные челюсти лязгнули в тишине. Горелик положил капкан у порога, выглянул наружу и замер, прислушиваясь. Лай стал ближе — значительно ближе, — и к нему примешался ещё один звук. Голос. Человеческий голос, мужской, низкий. Кто-то окликал собаку.
Речной капитан, семь лет проживший призраком среди мёртвых деревьев, взвесил топор в руке и шагнул на тропу. Лай оборвался резко, словно его ножом отсекли, и в наступившей звенящей тишине Тарас услышал то, что было хуже любого лая.
Шёпот.
Двое переговаривались всего в ста метрах от него. Тихо, привычно, как люди, что годами работают в паре. Потом хруст золы под сапогами — мерный, уверенный, неторопливый. Они не спешили.
Тарас лёг в щели между обгорелыми стволами, прижав топор к груди. Дыхание через раз, сердце колотилось так, что, казалось, его стук слышен за километр. Он заставил себя дышать медленнее: вдох на четыре счёта, выдох на четыре. Старый приём ещё с войны, когда его буксир попал под бомбёжку на Днепре в сорок третьем. Тогда помогло. Сейчас — почти.
Первой появилась собака. Крупная восточноевропейская овчарка, поджарая, с впалыми боками — рёбра просвечивали сквозь свалявшуюся шерсть. Кормят впроголодь, сразу видно. Голодная собака работает злее, Тарас знал это по лагерю. Овчарка шла низко, уткнув нос в землю, хвост — напряжённой палкой. Поводок провисал.
За собакой шёл человек. Невысокий, жилистый, лицо обветренное, бурое, как кирпич. Скулы острые, глаза узкие — не от якутской крови, а от привычки щуриться на ветру. Выгоревший армейский бушлат без знаков различия, кирзовые сапоги стоптанные, в правой руке — двустволка-переломка стволами вниз. Левой он держал поводок. На поясе — нож в кожаных ножнах.
Это был Щукин. Тарас не знал его имени, но знал его породу. Видел таких три года в лагере. Конвойные. Не солдаты — хуже.
Солдаты служат по приказу, а эти двое шли сюда по зову крови и долга. Второй появился из леса через десять мгновений — крупнее первого, плечистее, с рыжеватой щетиной на тяжёлой, будто вырубленной челюсти. Глаза светлые, водянистые, и двигался он тяжелее, но не от усталости — от какой-то врождённой, глубинной грусти. Такие люди неторопливы до той поры, пока не придёт время бить. А тогда они стремительны, как падающая тень. Ружьё у него — не двустволка, а винтовка, трёхлинейка, армейская, с оптикой.
Тарас разглядел прицел — самодельный, примотанный проволокой, но рабочий, надёжный. Дымов, значит, стрелок. Они замерли в пятнадцати метрах от завала, где, затаившись, лежал Тарас. Пятнадцать метров. Будь у него ружьё — расстояние плевка. Но у него был только топор. А топор хорош на три шага. На пятнадцати метрах он — просто кусок железа на палке.
Щукин натянул поводок. Собака заскулила, рванулась вперёд, но он дёрнул резко, и овчарка села. Привычка, выученная годами: дисциплина.
— Стой! — бросил Щукин. Не собаке — Дымову.
Дымов замер, потом неторопливо снял винтовку с плеча, медленно, спокойно, будто на стрельбище, передёрнул затвор. Сухой, металлический звук разнёсся по мёртвому лесу, эхо ушло в чёрные стволы и не вернулось.
— Тропа свежая. — Щукин присел на корточки, пальцем провёл по золе. — Ходит часто, каждый день, может, два раза в день. Жильё рядом.
Дымов говорил мало, только констатировал:
— Собака тянет. Метров двести, не больше.
Щукин поднялся, посмотрел вперёд — прямо на завал, под которым затаился Тарас. Горелик перестал дышать совсем. Сердце ухнуло и замерло ледяным комом. Взгляд Щукина скользнул по стволам, задержался на секунду, на две, потом ушёл вправо, к кедру, и вернулся на тропу. Не заметил. Или заметил, но не подал виду — кто разберёт этого человека.
— Пускай собаку, — сказал Дымов.
— Погоди. — Щукин снова присел, вглядываясь в тропу. — Он здесь семь лет, не дурак. Ловушки могут быть.
Тарас почувствовал, как по спине прошёл холод. Не от мороза — стоял август, тепло ещё стояло в воздухе. От понимания. Щукин был умён. Опасно умён. Не просто охотник за людьми — профессионал. Он читал этот мёртвый лес так, как Тарас когда-то читал реку. И он знал, чего ждать от загнанного зверя.
— Ловушки, — повторил Дымов. Не вопрос — размышление вслух. — Капкан, яма, самострел — что угодно.
Щукин встал.
— Собаку пускать нельзя. Потеряем собаку — потеряем след.
— Тогда как?
Щукин помолчал, огляделся. Мёртвые стволы стояли вокруг, как колонны сгоревшего храма. Тишина — ни ветра, ни птиц. Только едва слышный плеск ручья где-то впереди.
— Дымок, — сказал Щукин. — Живой человек — значит, огонь, печка, труба, дым. — Он задрал голову, посмотрел на верхушки мёртвых деревьев. — Сейчас не топит, август. А к ночи похолодает — затопит, и мы увидим. Ждать до ночи.
Ждать. Они отошли назад по тропе метров на пятьдесят. Тарас слышал, как Щукин привязывает собаку — звякнул карабин поводка. Собака заворчала, легла. Потом треск спички, запах махорки. Курят, ждут. Они никуда не торопились. Время было на их стороне, и они это знали. А Тарас лежал в завале и думал — быстро, чётко, как в ту ночь на Алдане, когда считал секунды между вспышками прожектора.
Расклад — хуже некуда. Два вооружённых человека. Собака. Винтовка с оптикой. У него — топор. Капкан стоит на тропе, но они не пойдут по тропе. Щукин сказал: «Ловушки» — значит, обойдут стороной. Или пустят его первым проверять. Капкан бесполезен, если жертва знает, где он. Бежать? Куда? Мёртвый лес открыт — ни подлеска, ни укрытий. Бежать по золе — значит, оставить след, который увидит даже слепой. А у них собака и ружья.
Спрятаться. Он прятался семь лет. Они нашли его за один день. Тропа — проклятая тропа. Семь лет он ходил по ней, уверенный, что никто не придёт, и единственный след, который оставил, привёл их прямо сюда.
Оставалось одно.
Тарас посмотрел на топор, потом на тропу, где стоял невидимый капкан, потом в сторону, откуда тянуло горьким дымком махорки. Пятьдесят метров. Два человека. Один план. Безумный. Но другого не было.
Он начал выбираться из завала медленно, по сантиметру. Обугленная кора не скрипела — она была сухой, хрупкой и рассыпалась в пыль под пальцами. Пыль — это плохо. Пыль — это звук. Тарас замирал после каждого движения, слушал. Махорка. Тихий разговор. Собака сопит. Всё спокойно.
Он выбрался с противоположной стороны завала — той, что не просматривалась с тропы. Лёг на золу, пополз. Семь лет он учился двигаться по этому лесу. Каждый день. Он знал, какие участки золы плотные и не хрустят. Знал, где под золой камни, а где мягкая, прогнившая древесина, которая пружинит и гасит звук. Он знал свой лес, как капитан знает фарватер — каждую мель, каждый поворот.
Тарас обходил их по широкой дуге — слева через бурелом, по камням, по старому руслу ручья, пересохшему ещё три года назад. Камни здесь покрыты мхом — мягким, мокрым, бесшумным. Он двигался пригнувшись, топор в руке, каждые десять шагов останавливаясь и прислушиваясь. Запах махорки служил ориентиром. Пока пахнет — он знает, где они.
Дуга заняла двадцать минут. Двадцать минут, за которые Тарас обошёл их позицию и вышел с тыла. Теперь он видел их спины. Щукин сидел на поваленном стволе, ружьё на коленях. Дымов на земле, прислонившись к пню, винтовка рядом — прикладом вверх. Собака лежала между ними, привязанная к корневищу, уши прижаты — дремлет. Расстояние — двенадцать метров. Много для топора. Но Тарас не собирался бросать топор.
Он смотрел на собаку. Собака — их главное оружие. Без собаки они слепы в этом лесу. Два человека с ружьями в бесконечном лабиринте мёртвых деревьев, где каждый ствол похож на другой, где нет ориентиров, где зола скрывает любой след. Убрать собаку — и расклад меняется. Но собака — это шум, визг, лай, мгновенная тревога. Оба вскинут ружья быстрее, чем он преодолеет двенадцать метров.
Нет, не собаку.
Тарас перевёл взгляд. Верёвка. Поводок — тонкий, сыромятный, от ошейника к корневищу. Если перерезать — собака рванёт вперёд по тропе к заимке, по запаху, прямо на капкан. Капкан перебьёт ей лапу, она заверещит, оба бросятся к ней — и на несколько секунд их ружья будут направлены не на него. Несколько секунд. Больше ему не нужно.
Тарас опустился на живот, пополз. Медленно. Зола мягкая, беззвучная. Десять метров… восемь… пять… Он чувствовал запах собаки — мокрой шерсти, псины. Запах махорки — густой, горький. Голос Щукина бормотал что-то неразборчиво. Дымов молчал. Три метра… Два…
Тарас протянул руку с ножом — тем самым, из расплющенного гвоздя, который он пронёс с собой через реку, через семь лет одиночества. Лезвие коснулось верёвки.
Собака подняла голову. Уши встали, ноздри раздулись. Жёлтые, волчьи глаза уставились прямо на Тараса.
Секунда. Одна секунда, в которую решалось всё. Собака набрала воздух, чтобы залаять. Тарас рванул ножом. Верёвка лопнула. Собака рванулась вперёд — не на Тараса, а по тропе, к запаху рыбы, к заимке, к следу, который держала последний час. Инстинкт пересилил всё остальное.
Щукин вскочил, ружьё слетело с коленей, грохнуло о камень.
— Стой! — заорал он. — Стой, тварь!
Собака не слышала. Она неслась по тропе — чёрная тень среди чёрных стволов. Дымов схватил винтовку, вскинул, целя в пустоту. Собака уже скрылась за поворотом — и тогда раздался звук: металлический лязг, короткий, страшный визг. Дикий, захлёбывающийся, от которого у Тараса свело скулы. Капкан сработал.
Щукин бросился по тропе, Дымов за ним. Оба — к собаке. Спиной к Тарасу. Двенадцать метров стали шестью, потом четырьмя. Тарас встал в полный рост, топор в руке. Он не чувствовал ни страха, ни злости. Только тот ледяной покой, который приходил к нему на реке, когда буксир входил в порог и отступать было уже некуда.
Он шагнул на тропу.
Дымов бежал впереди — широкая спина, рыжий затылок, винтовка в правой руке, приклад бьёт по бедру. Тарас ускорил шаг, потом побежал. Дымов услышал, обернулся. Водянистые глаза расширились, рот открылся в беззвучном крике. Он начал поднимать винтовку — но поздно. Тарас был уже в трёх шагах. Топор описал короткую, страшную дугу.
Дымов упал. Винтовка отлетела в золу.
Щукин обернулся и увидел Тараса Горелика. Сорок девять лет. Борода до груди, чёрный от сажи, как демон из этого мёртвого леса, с окровавленным топором в руке и глазами, в которых не осталось ничего человеческого. Только река. Холодная, спокойная, неостановимая.
Щукин вскинул двустволку. Грохнул выстрел — картечь сорвала кору с обугленного ствола в полуметре от головы Тараса. Второй ствол. Щукин нажал спуск.
Осечка. Сырой патрон щёлкнул вхолостую, и Тарас не остановился. Он даже шага не сбавил. А Щукин, глядя в лицо своей смерти, вдруг бросил бесполезное ружьё. Рука его сама собой метнулась к поясу, где висел нож — длинный, тяжёлый, лагерный. Таким в зоне резали хлеб, а потом, случалось, и людей. Пять метров открытой, голой земли отделяло их друг от друга. Тяжёлое дыхание разрывало тишину. А между ними, прямо в центре этого выжженного круга, билась в капкане собака с перебитой лапой — визжала, скребла землю, не понимала своего горя. Вокруг простирался мёртвый лес, такой безмолвный, что, казалось, даже ветер затаил дыхание.
Щукин оскалил жёлтые, прожжённые махоркой зубы.
— Горелик, — выдохнул он, и в одном этом слове уместилось всё: и узнавание, и угроза, и какая-то странная, нечеловеческая радость охотника, настигшего зверя. Он узнал его по личному делу, по фотографии, по тем сухим строчкам описания, что заучил наизусть. Горелик, речной капитан. Десять лет каторги за пособничество.
Тарас молчал. Семь лет, прожитых в безмолвии, одним именем не сломать.
— Пятьсот рублей, — Щукин мерзко ухмыльнулся, чувствуя своё мнимое превосходство. — Живой. А мёртвый — двести. Мне, в общем, без разницы, но живой, сам понимаешь, выгоднее.
Тарас только крепче перехватил топорище. Левая рука ушла вперёд, правая застыла у обуха. Стойка была не бойцовская, а простая, лесорубная, но в этой глуши, среди обгорелых стволов, разница между приёмами стиралась до смешного.
Щукин шагнул вправо, осторожно обходя скулящую собаку. Нож он держал перед собой, лезвием вверх. Профессионально. Видно, не первая его охота.
— Тебя списали, Горелик? — заговорил он, не прекращая движения. — Мёртвым списали. Никто тебя не ищет, только мы. Мы — последние, кто тебя помнит.
Тарас не слушал слов. Он смотрел на нож, на скользящие ноги Щукина, в его бегающие глаза. Как капитан, входящий в штормовой порог, не обращает внимания на рёв воды, а видит лишь подводные камни, так и Тарас ждал только одного — первого движения.
Щукин атаковал первым. Быстро, гораздо быстрее, чем ожидал Тарас. Нож рванулся снизу, целя в живот. Тарас едва успел отшатнуться — лезвие прошло в сантиметре от стёганой телогрейки. В ответ его топор рубанул сверху, но Щукин, словно ящерица, отпрыгнул назад. Облако золы взметнулось в воздух, смешиваясь с собачьим воем.
Второй удар Щукина пришёлся сбоку — нож летел прямо в шею. Тарас подставил топорище, и сталь с противным скрежетом срезала щепу. А потом он толкнул противника всем телом, всей накопившейся за годы злостью. Щукин отлетел назад, споткнулся о несчастное животное, взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие, и в этот миг земля под его ногой предательски хлюпнула. Мокрая, скользкая, как обмылок, зола поплыла в сторону, нога ушла, и он рухнул на колено.
Нож он всё же выставил перед собой, но было поздно. Обух топора, а не лезвие — Тарас не хотел убивать, нет — тяжело ударил его в висок. Семь лет в мёртвом лесу не сделали из него убийцу, но они сделали его тем, кто выживает любой ценой. Щукин рухнул лицом в золу, нож выпал из разжатой руки. Тело дёрнулось раз, другой и обмякло. Наступила тишина — такая густая, что даже собственный визг собаки казался далёким, приглушённым.
Тарас стоял над поверженным врагом и тяжело дышал. Топор всё ещё сжимала рука, но теперь её трясло. Мелко, противно. Адреналин уходил, и измученное тело напоминало хозяину, что ему уже сорок девять, что семь лет оно питалось одной рыбой да глухой, и что чудес не бывает.
Он перевёл взгляд на Дымова. Тот лежал, но дышал. Кровь на затылке запеклась, но череп, слава богу, остался цел. Тарас ударил плашмя, не остриём. Щукин был без сознания, только на виске наливалась чернотой огромная гематома. А собака… Лапа её всё ещё была зажата в капкане. Кость, вроде, цела, но мягкие ткани размозжены в кашу. Будет жить — хромая, но будет.
Тарас опустился прямо на холодную золу, опустил топор и поднял глаза к небу. Серому, бесконечному, якутскому. И впервые за семь лет он произнёс вслух одно-единственное слово:
— Всё.
Голос вышел чужим, хриплым, сиплым — голос человека, который давно разучился говорить. Но слово прозвучало, и мёртвый лес услышал его.
Он связал их той самой сыромятной верёвкой, что служила поводком. Руки за спину — узлом морским, двойным беседочным. Пальцы помнили: тридцать лет на реке не забываются. Обыскал обоих тщательно, без спешки. У Щукина нашёл нож, спички, кисет с махоркой, полупустую флягу — самогон, судя по запаху. А в нагрудном кармане бушлата лежал сложенный вчетверо лист бумаги.
Тарас развернул его. Список. Фамилии, даты побегов, пометки карандашом. Семнадцать имён. Напротив двенадцати стояли крестики, напротив трёх — буква «В»: «Возвращён». И два имени без всяких пометок. Одно из них — «Горелик Т.», статья 58-я, побег 17 июня 1949 года. И приписка: «Тело не обнаружено». Подчёркнуто дважды, с нажимом, чуть ли не до дыр.
Тарас долго смотрел на этот лист. Семнадцать человек. Двенадцать крестиков. Он аккуратно сложил бумагу и убрал в свой карман.
У Дымова оказались патроны к трёхлинейке — одиннадцать штук, сухари в холщовом мешке, компас и документ. Замусоленная справка с печатью: «Дымов Е.П. уволен из органов МВД по сокращению штатов. 1954 год». Тарас повертел бумажку в руках. Значит, не по приказу работают. Частный промысел. Два бывших вертухая ловят беглых за деньги, на свой страх и риск. Значит, никто их не посылал и никто за ними не стоит. Это меняло всё.
Он поднялся, постоял, глядя на два безжизненных тела в золе. Щукин начал приходить в себя: застонал, дёрнул связанными руками. Голова мотнулась, глаза открылись — мутные, плавающие. Увидел Тараса и дёрнулся снова. Верёвка врезалась в запястья.
— Сиди, — сказал Тарас. Второе слово за семь лет. Голос всё ещё был чужим, но уже твёрже, увереннее.
Щукин сел, прислонившись спиной к обгорелому стволу, посмотрел на Дымова — тот лежал без сознания, но дышал ровно, потом перевёл взгляд на собаку. Овчарка перестала визжать, лежала на боку, тяжело дыша, лапа в капкане распухла и стала бурой от запёкшейся крови.
— Собаку освободи, — сказал Щукин. Не попросил — приказал. Привычка.
Тарас долго, молча смотрел на него, потом подошёл к овчарке и присел на корточки. Собака оскалилась, но слабо — скорее рефлекс, чем настоящая угроза. Он разжал капкан, лапа выскользнула наружу. Собака заскулила, подтянула её к животу. Кость не перебита — повезло. Мягкие ткани размозжены, но если не загноится, заживёт. Тарас достал из кармана чистую тряпку — он всегда носил с собой — и туго перевязал рану. Собака не кусалась, только смотрела на него жёлтыми, полными боли и усталости глазами. В них не было злобы. Её не кормили, её гнали по следу, её использовали. Тарас это видел.
— Зря ты это, — Щукин наблюдал за ним, и голос его, хриплый после удара, звучал ровно, не сломленно. — Зря. Ты же понимаешь, что будет дальше.
Тарас не ответил.
— Нас ждут, — продолжил Щукин. — В Якутске человек ждёт с деньгами. Если мы не вернёмся через две недели, пришлют других. Других будет уже не двое, а пятеро. С рацией.
Тарас молчал. Он смотрел на ручей, на то, как вода плещется по камням — ровно, спокойно, как всегда. Ручью не было дела до того, что происходит на его берегу. В этом безразличии крылась какая-то жестокая, нечеловеческая правда.
Щукин врал. Тарас понял это не по голосу — по глазам. Лёгкий прищур, едва уловимое движение зрачков влево. Семь лет без людей, но до этого тридцать лет он смотрел им в глаза. На реке быстро учишься читать лица. Лоцман, который врёт про глубину фарватера. Грузчик, что клянётся, будто бочки целы. Жена, которая говорит: «Всё хорошо». Щукин врал. Их никто не ждал. Справка Дымова подтверждала: уволены по сокращению. Списанные псы охотятся сами по себе, за жалкие пятьсот рублей, что платит какой-нибудь районный чинуша, закрывающий старые дела для отчётности.
— Никто вас не ждёт, — сказал Тарас. Три слова, каждое — как гвоздь в крышку гроба.
Щукин быстро моргнул, один только раз, и Тарас понял, что попал в точку.
— Ты не знаешь… — начал было Щукин.
— Знаю. — Тарас поднял список, развернул и показал ему. — Семнадцать имён. Двенадцать крестиков. Вы их убили. Не вернули — убили. Потому что мёртвый — двести рублей, и возиться не надо. А живой — пятьсот, но его тащи, корми, охраняй. Вы ленивые, Щукин. Вы всегда были ленивыми. В лагере тоже. Стрелять всегда проще, чем конвоировать.
Щукин молчал. Скулы его побелели. Тарас сложил список и убрал.
— Вас никто не хватится, и никто не пришлёт пятерых. Пятеро стоят денег, а вы — бесплатные.
Тишина снова накрыла лес. Ручей плескался. Собака тяжело дышала. Дымов застонал — приходил в себя. А Щукин смотрел на Тараса, и впервые в его прищуренных глазах мелькнуло то, чего Тарас не видел раньше. Не животный страх, заставляющий бежать без оглядки. Холодный, расчётливый ужас человека, который привык быть охотником и вдруг осознал, что стал дичью.
— Что ты будешь делать? — спросил Щукин тихо, без вызова.
Тарас посмотрел на топор в своей руке. Потом на ручей. Потом на мёртвый лес вокруг — километры чёрных стволов, уходящих в серое, бесконечное небо. Он не знал. Убить? Он не убийца. Он капитан. Он перевозил людей с одного берега на другой. За это и получил десять лет. За человечность. За то, что не смог отказать женщине с двумя детьми, которая стояла на берегу Днепра в ледяном ноябре сорок шестого и умоляла перевезти. Муж — враг народа, арестован. Она бежала с детьми к родственникам в Заречье. Тарас перевёз. Кто-то увидел, кто-то донёс. Десять лет. И теперь убить двоих? Стать тем, кем его сделала эта система — номером в чьём-то списке, только уже не жертвой, а палачом?
Нет.
Но и отпустить нельзя. Отпустить — подписать себе смертный приговор. Они вернутся. Или расскажут, или продадут информацию. Живой беглый в мёртвом лесу — это товар. А Щукин — торговец, это сразу видно по глазам.
Дымов открыл глаза — мутные, красные, зрачки разного размера. Сотрясение, ничего не попишешь. Он попытался пошевелиться, но руки были связаны. Дёрнулся, замычал, увидел Тараса.
— Ты… — выдавил Дымов, еле ворочая языком.
— Лежи, — сказал Тарас. — Башка треснута — лежи.
Дымов повалился обратно, глаза закрылись. Щукин посмотрел на напарника, потом перевёл взгляд на Тараса, облизал разбитые губы.
— Послушай, — сказал он, и голос его изменился — стал мягче, тоньше, вкрадчивее. Другая тактика. — Послушай, Горелик. Пятьдесят третий год. Сталин сдох. Амнистия была. Полстраны выпустили. Тебя бы тоже выпустили, если бы ты не сбежал. А пятьдесят восьмой — это пересмотр. Это реабилитация. Тебя, может, уже реабилитировали заочно.
Тарас застыл. Это слово ударило сильнее топора. Реабилитация. Он знал его, слышал в лагере шёпотом, на нарах, как молитву. Реабилитация — значит, невиновен. Значит, свободен. Значит, можно домой. Домой… Днепр, причал, буксир, алый рассвет, чёрный корпус, белая рубка, гудок, который слышно за три километра. Жена Катерина, дочь Оля. Ей было шесть, когда его забрали. Сейчас — тринадцать. Он не знал, живы ли они. Ничего не знал. Семь лет. Ни одного слова из внешнего мира. Только мёртвый лес. Только ручей. Только рыба да бесконечное, выматывающее одиночество.
— Врёшь, — сказал Тарас, но голос его впервые дрогнул.
— Не вру.
Щукин почуял слабину мгновенно. Хищник остаётся хищником.
— Двадцатый съезд. Хрущёв. Культ личности. Ты что, не слышал? А, ну да, откуда тебе… — он кивнул на мёртвый лес, — здесь новости не доходят.
Тарас стиснул топорище так, что костяшки побелели. Он чувствовал, как внутри что-то трескается. Стена, которую он строил семь лет — из молчания, из рутины, из ежедневного, звериного выживания. Просыпаться, проверять вершу, рубить дрова, коптить рыбу. Не думать. Не вспоминать. Не надеяться. Надежда — яд. Он понял это ещё в лагере. Те, кто надеялся, ломались первыми. Ждали пересмотра, помилования, чуда — и не дожидались. А потом в них что-то гасло навсегда. Тарас видел эти глаза, в которых кончился свет. Через неделю после этого человек умирал — не от голода, не от холода, а от пустоты.
Он запретил себе надеяться. В первую же зиму в мёртвом лесу отрезал эту часть себя, как гангренозный палец. Больно, но иначе сдохнешь. Днепр, Катерина, Оля — всё это осталось на том берегу. На берегу, с которого он уплыл на трёх брёвнах в июне сорок девятого. Обратной переправы нет. Он так решил. И жил с этим решением семь долгих лет.
А теперь Щукин — связанный, побитый, с чернеющим кровоподтёком на виске — одним только словом вскрыл эту старую, незаживающую рану.
— Думай, Горелик, — давил Щукин, голос его стал тихим, вкрадчивым. — Ты сейчас беглый зек, бьёшь представителей… ну, бывших представителей закона. Портишь себе дело. А мог бы вернуться чистым, свободным, с бумагой.
Тарас отвернулся и посмотрел на свою заимку. Чёрные стены среди чёрных деревьев. Дом. Семь лет. Печка, которую он складывал из речных камней, обжигая пальцы до волдырей. Нары, на которых он лежал бессонными ночами, слушая завывания ветра. Сушилка для рыбы — шесть жердей под навесом из коры.
Всё это было его жизнью — единственной, какую он знал. И вот теперь перед ним стоял выбор: остаться мертвецом среди мёртвых деревьев или рискнуть, поверив человеку, который явился сюда, чтобы его убить. Тарас медленно повернулся к Щукину.
— Реабилитация, — повторил он, и слово это перекатывалось во рту, точно гладкий, холодный камень. Тяжёлое. Чужое. — Допустим… допустим, ты не врёшь. Что дальше? Я вас отпускаю. Вы идёте в Якутск, рассказываете, где я. Приходят люди — уже не за наградой, за беглым. И никакая реабилитация не поможет, потому что я сбежал. А побег — это новый срок. Поверх старого.
Щукин открыл рот, хотел что-то возразить, но закрыл. Тарас попал точно в цель. Побег — отдельная статья. Даже если первую судимость снимут, побег останется. Три года минимум. Этапирование. Новый лагерь. В сорок девять лет. Это приговор.
— Я не пойду обратно, — сказал Тарас. Тихо. Окончательно. Так капитан говорит «право руля», когда впереди, из тумана, проступает скала. Без сомнений. Без вариантов. — Не пойду.
Он присел на камень у ручья, положил топор на колени и долго смотрел в воду. Хариус стоял на перекате — серебристый, неподвижный, только хвост чуть подрагивал в течении. Рыба не знала, что происходит наверху. Рыба жила в своём мире, простом и понятном. Тарас в этот миг завидовал ей с какой-то острой, щемящей тоской.
— Значит, убьёшь, — сказал Щукин. Это был не вопрос. Утверждение. Проверка.
Тарас не ответил. Он смотрел на хариуса, но думал — думал так, как привык думать на реке: не словами, а течениями. Вода всегда находит путь между камнями, через пороги, сквозь завалы. Вода не останавливается. Вода обходит. И решение пришло вдруг — целиком, ясное, точно форватор, который внезапно проступает из плотного тумана.
— Плот, — сказал Тарас.
Щукин моргнул.
— Я сколочу плот. Посажу вас обоих. Собаку заберу. И пущу вниз по течению. Река вынесет к Алдану. Алдан вынесет к людям. Дня два, может, три.
— Без оружия? — Щукин нахмурился.
— Без оружия. Без ножей. Без собаки. Без списка.
Тарас достал из кармана лист с семнадцатью фамилиями, медленно, с каким-то торжественным спокойствием разорвал его на мелкие клочки и бросил в ручей. Течение подхватило белые обрывки, закрутило, понесло прочь, вниз, к большой воде.
— Вы приплывёте к людям. Скажете, что заблудились, потеряли снаряжение. Что хотите — то и скажете. Но сюда не вернётесь. Потому что меня здесь не будет.
Щукин прищурился, сощурил глаза в две хищные щёлочки.
— Не будет, — подтвердил Тарас. — Не будет. Я уйду в ту же ночь. Другое место. Другой ручей. Другой мёртвый лес. Их здесь тысячи километров. Якутия. Вы не найдёте. Никто не найдёт.
Щукин молчал долго. Смотрел на Тараса, оценивал, просчитывал. Тарас видел, как за прищуренными веками бегут мысли — холодные, цепкие, хищные. Щукин искал выгоду. Щукин всегда искал выгоду.
— А если я соглашусь? — Щукин заговорил медленно, подбирая слова, взвешивая каждое. — А потом вернусь через месяц, через год? С пятерыми. С рацией. Ты же сам сказал: побег — это новый срок. За тебя заплатят уже не пятьсот. Больше.
Тарас встал, подошёл к Щукину вплотную и присел перед ним на корточки — близко, лицом к лицу. Щукин невольно отпрянул — насколько позволяли верёвки.
— Посмотри на меня, — сказал Тарас негромко, но весомо. — Ты охотишься на людей. Значит, умеешь их читать. Посмотри.
Щукин посмотрел. И Тарас увидел, как в его глазах что-то сдвинулось. Не страх — нет, что-то глубже, какое-то тяжёлое, неохотное понимание. Щукин увидел то, что Тарас хотел ему показать. Семь лет одиночества. Семь лет тишины. Семь якутских зим — минус пятьдесят, голод, темнота, ветер, от которого, говорят, замерзает даже время. И ни одного сломанного дня. Ни одного. Человек, который выдержал это, не блефует.
— Ты вернёшься — меня не будет, — повторил Тарас спокойно, почти ласково. — Но я буду знать, что ты вернулся. Потому что я теперь всегда буду слушать. Всегда. И если я услышу собаку, или голос, или шаги — я не буду ставить капканы. Я не буду прятаться в завале. Я приду ночью. Тихо. Как умею. А я умею. Ты видел?
Тарас встал, отошёл на несколько шагов, взял топор.
— Решай. Плот — или второй вариант.
Щукин решал недолго. Секунд двадцать, не больше. Потом кивнул.
— Плот.
Тарас строил плот до самого вечера. Шесть брёвен — сухих, лёгких, обугленных пожаром — связал верёвкой из ивовой коры, которая, если вымочить и скрутить как надо, держит крепче сыромятной. Капитан знает узлы. Капитан знает дерево. Капитан знает воду. Плот вышел грубый, топорный, но надёжный. Тарас сам проверил — столкнул в ручей и встал на него. Держит. Течение ровное. До большой реки километров двадцать, до людей — больше, но плот дойдёт. Если не развалится на порогах. Если повезёт.
Дымов пришёл в себя уже к закату. Голова раскалывалась — это было видно по тому, как он щурился от света, как кривился при каждом движении. Но он встал. Дошёл до плота сам, поддерживаемый Щукиным, которого Тарас развязал за час до спуска.
Они стояли на берегу ручья. Тарас — с топором. Щукин и Дымов — у плота. Без оружия. Без ножей. Без собаки. Сухари и флягу с водой Тарас им оставил. Не из милости — из расчёта. Мёртвые на плоту привлекут внимание. Живые — нет. Два оборванца на реке. Обычное дело для Якутии пятьдесят шестого года.
— Список, — сказал Дымов. Первое осмысленное слово с тех пор, как он пришёл в себя. — Ты порвал список.
Тарас кивнул.
— Там были имена, — Дымов говорил медленно, каждое слово давалось ему с трудом. — Двенадцать человек. Мы их…
— Заткнись, — оборвал Щукин.
— Двенадцать, — повторил Дымов, не глядя на напарника. Он смотрел на Тараса. — Двенадцать крестиков. Ты видел?
— Видел, — сказал Тарас.
— И всё равно отпускаешь.
Тарас молчал долго. Ручей плескался, перекатывал мелкую гальку. Собака лежала у его ног — перевязанная лапа, жёлтые, усталые глаза. Тарас положил руку ей на голову. Овчарка не дёрнулась, только прижалась крепче к его ноге.
— Я не судья, — сказал Тарас тихо. — Я капитан. Я перевожу людей с берега на берег. Одних — сюда. Других — обратно. Это всё, что я умею.
Щукин шагнул на плот. Дымов — за ним. Плот осел, скрипнул, но выдержал. Тарас оттолкнул его от берега. Течение подхватило — медленно, лениво, будто нехотя. Плот развернулся, качнулся раз, другой и пошёл. Щукин обернулся один-единственный раз. Посмотрел на Тараса. Чёрная фигура на берегу чёрного ручья, в чёрном мёртвом лесу. Собака рядом. Топор в руке. И отвернулся.
Тарас стоял и смотрел, пока плот не скрылся за поворотом. Стоял долго — минуту, пять, десять. Потом опустил голову, перевёл взгляд на собаку.
— Пойдём, — сказал он.
Собака поднялась — хромая, неуверенно — и ткнулась носом в его ладонь. Тарас повернулся к заимке. Чёрный дом среди чёрных деревьев. Семь лет он знал, что должен уйти. Найти другое место. Другой ручей. Другой мёртвый лес. Он знал, что обязан, но ноги не шли. Не от усталости. От чего-то другого, что было глубже усталости и сильнее страха.
Тарас стоял на пороге, и внутри, за стенами из обгорелых стволов, темнота пахла копчёной рыбой и смолой. Запах дома. Единственного дома, который у него остался. Собака заскулила тихо, просяще — она хотела внутрь, в тепло, в укрытие, подальше от этого мёртвого леса, от этих людей, от всего.
Тарас шагнул через порог.
Ночью он не спал. Лежал на нарах, слушал. Собака сопела у печки. Тарас разжёг огонь, согрел воды, промыл ей лапу. Тишина стояла такая, какая бывает только в мёртвом лесу в безветренную ночь. Абсолютная. Давящая. Ни шороха, ни скрипа, ни вздоха. Только дыхание собаки да треск углей в печи.
Тарас смотрел в потолок и думал о Днепре. Впервые за семь лет позволил себе. Широкая вода. Пологий берег. Ивы. Запах тины и солярки. Гудок буксира, низкий, певучий. Катерина на причале — в платке, с сумкой, машет рукой. Оля рядом — маленькая, в синем пальто, с бантом. Тринадцать лет ей сейчас, если жива. Если не отправили в детдом. Если Катерина не отреклась от мужа, от фамилии, от всего.
Тарас закрыл глаза и почувствовал то, что запрещал себе чувствовать семь долгих лет. Не надежду — нет. Тоску. Чистую, неразбавленную, выжигающую. Тоску по тому берегу. По реке, которая могла бы отнести его назад, но не отнесёт. Потому что река течёт только в одну сторону.
Утром он встал, вышел на берег. Ручей блестел на солнце — мелкая, живая рябь. Хариус по-прежнему стоял на перекате. А молодой подлесок за заимкой светился зеленью — ярко, нагло, живо. Мёртвый лес оживал. Медленно. Но неостановимо. Собака вышла следом — хромала, но шла. Ткнулась носом в колено.
Тарас посмотрел на неё. Потом на ручей. Потом на юго-запад — туда, где за тысячами километров тайги, болот и лесотундры текла другая река. Его река. Он простоял так долго, очень долго. Собака терпеливо ждала.
А потом Тарас Горелик — бывший капитан, бывший зек, бывший призрак мёртвого леса — вернулся в заимку, собрал вещи. Топор. Нож. Огниво. Верёвку. Копчёную рыбу — недельный запас. Вершу. Котелок, выдолбленный из берёзового нароста. Всё, что он нажил за семь лет, уместилось в один мешок.
Он вышел и посмотрел на заимку в последний раз. Чёрные стены. Чёрная крыша. Чёрный дымок из трубы — он не загасил печь, и последние угли ещё дышали. Заимка стояла среди мёртвых деревьев — невидимая, неотличимая от пейзажа. Она простоит ещё годы, может быть, десятилетия. Когда-нибудь молодой лес поднимется и поглотит её. Зелень затянет чёрные стены. Мох укроет крышу. И никто никогда не узнает, что здесь, в этой глухой, проклятой богом и людьми чаще, семь лет прожил человек.
— Пойдём, — сказал Тарас собаке.
И пошёл. Не на юго-запад — не к Днепру. Не на север — не в глубь тайги. Он пошёл вниз, по ручью, к реке, к большой воде. Туда, где можно построить новый плот. Куда вынесет — туда вынесет. Река решит. Она всегда решала лучше людей.
Собака хромала рядом. Она не оглядывалась. Тарас — тоже. Мёртвый лес остался за спиной — тихий, чёрный, пустой. Но уже не совсем мёртвый. Среди обугленных стволов, в тех местах, куда дотягивалось солнце, пробивалась робкая зелень — тонкие, упрямые ростки. Живые. Как сам Тарас Горелик, который семь лет рос среди пепла и, наконец, пробился к свету.
Он не знал, что будет дальше. Не знал, куда вынесет его река. Не знал, найдёт ли Катерину и Олю. Не знал, ждёт ли его свобода или новый лагерь, новый срок, новая зона. Но он знал одно: он капитан. И пока есть река — есть путь.
Тарас шагал по берегу. Вода блестела, переливалась на солнце. Собака хромала рядом, часто дышала, но не отставала. Тайга молчала — огромная, древняя, равнодушная. А где-то далеко-далеко, на другом конце огромной страны, текла другая река. Широкая. Тёплая. С пологими берегами и запахом тины. И на её берегу, может быть, всё ещё стояла женщина в платке — и ждала.
#таёжныеистории #тайга #выживание #одиночество #холод #рассказ #охотник #собака #зима #природа #сибирь #истории #рассказы #животные