Глава 2. Пятница
В среду она позвонила.
Набрала номер матери в половине восьмого вечера, когда уже была дома и поела, и посуда была помыта, и больше не было никаких дел, которые можно было бы поставить вперёд этого звонка. ( Начало - Глава 1 )
Нина Васильевна взяла трубку после второго гудка.
– Галочка?
– Привет, мам. Как ты?
Пауза. Короткая, секунды три. Галина успела подумать, что мать, наверное, ищет, что случилось, – потому что просто так дочь не звонит.
– Хорошо, – сказала Нина Васильевна. – Нога вот с утра лучше была. Сейчас опять ноет.
– Давление мерила?
– Мерила. Нормальное.
– Ладно. Я завтра на обеде попробую тебя записать к ортопеду. Есть один хороший, мне Людмила Петровна с работы рекомендовала.
– Хорошо, запиши.
Они помолчали. Не неловко, просто помолчали.
– Ты поужинала? – спросила Галина.
– Поужинала. Картошку сварила, огурец солёный достала. Нормально поела.
– Картошка – это хорошо.
– Картошка всегда хорошо, – согласилась мать. – Я её всегда любила. Ты тоже любила, помнишь? Маленькая была, три года, ела только картошку с маслом, больше ничего не хотела. Я уже думала, что-то не то.
Галина засмеялась. Не вежливо, а по-настоящему.
– Не помню.
– Ещё бы. Три года. – Голос у матери стал мягче. – Ты сегодня как?
– Нормально. Устала немного. Квартальный отчёт, возимся.
– Это скоро закончится?
– Через неделю.
– Ну и хорошо. Ты не перерабатывай там.
– Не переработаю.
Они говорили ещё минут двадцать. Ни о чём особенном: мать рассказала про соседку с третьего этажа, которая завела кошку и теперь кошка ходит по лестнице и орёт. Галина рассказала про коллегу Серёжу, который притащил на работу домашние тапочки и ходит в них весь день. Мать смеялась. Галина тоже смеялась.
В конце мать сказала:
– Хорошо, что позвонила.
– Буду звонить, – сказала Галина. Просто, без торжественности.
– Знаю, – сказала мать. И всё.
Галина положила трубку и долго сидела с телефоном в руках. Двадцать три минуты. Вот и всё, что нужно было. Двадцать три минуты раз в несколько дней – и человек не один.
Она всегда знала это в теории. Просто не делала.
---
Пятница пришла быстро.
Галина весь день на работе думала, ехать или не ехать. Не потому что раздумала – потому что не могла придумать, как это будет. Вот она приедет. Артём откроет. Скажет: «О, мам, привет». Карина выйдет из кухни. Дети побегут. И что дальше? Она сядет. Они сядут. И?
Без борща, без котлет, без повода. Просто так.
Она не умела «просто так». Она это поняла в четверг вечером, когда пыталась представить этот визит и не могла – картинка не складывалась. За двадцать восемь лет, что Артём жил на свете, она всегда приезжала с чем-то. С едой, с вещами, с деньгами в конверте на день рождения. Приедет с пустыми руками – и что?
В пять часов она вышла с работы, дошла до автобусной остановки и встала.
Автобус к Артёму – налево. Автобус домой – направо.
Она постояла минуты три на холоде. Потом повернула налево.
---
Артём открыл дверь в спортивных штанах и старой футболке – явно был дома, никуда не собирался.
– Мам. – Он посторонился, пропуская её. – Проходи.
– Привет. – Она разулась, повесила куртку.
– Ты прямо с работы?
– Да.
– Есть будешь?
– Нет, я не голодная.
Он кивнул. Прошёл на кухню, она за ним. Карина сидела за столом с ноутбуком – что-то смотрела, в наушниках одно ухо. Увидела Галину, убрала наушник.
– О, Галина Сергеевна. Добрый вечер.
– Добрый вечер. Не буду мешать.
– Да нет, всё нормально, я просто рабочее смотрела. – Карина закрыла крышку ноутбука. – Чай?
– Если не трудно.
Карина встала, поставила чайник. Артём сел напротив Галины, облокотился на стол. Телефон оставил где-то в комнате – она заметила это и оценила.
– Ну, как ты? – спросил он.
– Нормально. Устала немного, конец квартала.
– А, у вас же отчёты.
– Да.
Помолчали. Карина загремела кружками.
Из детской донёсся топот, потом Соня влетела на кухню и с разбегу полезла к Галине на колени.
– Бабуль, ты приехала!
– Приехала. – Галина поймала её, усадила. Соня тут же начала показывать что-то на руке – царапина от кота, которого, как оказалось, им разрешили завести на прошлой неделе, она сама просила, долго просила, папа сказал нет, мама сказала посмотрим, а потом всё равно взяли.
– Как назвали? – спросила Галина.
– Пуговка. Потому что нос круглый.
– Хорошее имя.
– Я придумала, – сообщила Соня с достоинством.
Из комнаты вышел Митя. Посмотрел на Галину, кивнул – серьёзно, по-взрослому.
– Привет, бабушка.
– Привет, Митя.
– Ты без сумки приехала, – сказал он.
– Да.
– Значит, просто так?
– Просто так.
Митя подумал, кивнул ещё раз – как будто это было правильным ответом – и ушёл обратно в комнату.
Карина поставила чай на стол. Галина пила и слушала, как Соня рассказывает про кота, как Артём иногда добавляет что-то, поправляет дочь – «нет, Сонь, это было во вторник, не в среду». Обычный вечер обычной семьи.
Только Галина в нём была – не с едой, не по расписанию. Просто сидела.
И это было странно и хорошо одновременно.
---
Когда Карина увела детей купаться и укладывать, они с Артёмом остались на кухне вдвоём. Он налил себе воды, сел.
– Мам, – сказал он. – Что-то случилось? Ты что-то хотела сказать?
Вот оно. Она так и знала.
– Почему обязательно должно что-то случиться?
– Ну, ты приехала без еды. В пятницу вечером. – Он не улыбался, говорил серьёзно. – Обычно ты так не делаешь.
– Знаю, что не делаю. – Она обхватила кружку двумя руками. – Вот и решила сделать.
Артём смотрел на неё.
– Я была у бабушки в воскресенье, – сказала Галина. – После вас.
– Ну да, ты говорила.
– Мы разговаривали. – Она подбирала слова, не торопилась. – Она мне кое-что сказала. Про то, как я звоню ей. Редко. И когда звоню – по делу.
Артём молчал.
– И я потом думала, – продолжала Галина, – что, в общем, ты со мной точно так же.
– Я? – Он не обиделся. Просто переспросил.
– Ты. – Она посмотрела на него. – Ты не звонишь просто так. Приезжаю я. Ты рад, ты нормально относишься, всё хорошо. Но ты не звонишь. И когда я здесь – ты в телефоне.
Артём опустил взгляд на стол.
– Ты написал мне в воскресенье. Ночью. Спросил, хорошо ли я доехала.
– Ну да.
– Я обрадовалась. Правда. Это, может, странно – что такая мелочь, а обрадовалась. Но обрадовалась.
Он молчал. Она не торопила.
– Мам, – сказал он . – Я не думал об этом вот так.
– Я знаю.
– Ты никогда не говорила, что тебе – ну. Что тебе чего-то не хватает.
– Я всегда говорю «всё нормально».
– Вот именно.
Они смотрели друг на друга. Галина почувствовала то самое – неловкость, которой она боялась. Но сейчас она была терпимой. Живой. Не страшной.
– Мне не хватает, – сказала она просто. – Не знаю, как это назвать. Просто хочется иногда, чтобы ты позвонил. Не потому что что-то надо. Просто так.
– Хорошо, – сказал Артём.
Она ждала, что он скажет что-то ещё. Объяснит, почему так получилось, или пообещает, что будет иначе. Но он сказал только «хорошо» – и встал, налил ещё воды, сел обратно.
– Мам. А ты к бабушке давно ездишь раз в неделю?
– Лет пять, наверное. После того как она упала и ногу ушибла – с тех пор каждое воскресенье.
– И до этого?
Галина подумала.
– Реже. Раз в месяц, наверное. Звонила чаще.
– И она тебе никогда не говорила, что ей мало?
– Нет. – Галина помолчала. – Говорила по-другому. Так, что я не слышала.
Артём кивнул. Медленно, как будто что-то укладывалось внутри.
– Я слышу, – сказал он.
Это было негромко сказано. Без торжественности, без обещаний. Просто «я слышу».
Галина кивнула.
– Хорошо.
---
Домой она поехала в девятом часу. Артём проводил её до двери, Карина помахала из кухни. Соня уже спала, Митя тоже, – она заглянула в детскую по дороге, постояла минуту, посмотрела на спящих детей.
Митя лежал на животе, раскинув руки. Соня свернулась калачиком, рядом на подушке – плюшевый заяц с оторванным ухом, которого она тащила с собой везде с двух лет.
Галина смотрела на них и думала: вот они. Через двадцать лет они будут звонить Артёму по праздникам. Будут приезжать с едой, или без еды, или вообще редко, потому что своя жизнь. И Артём будет сидеть на кухне и думать что-то своё.
А то, что он будет думать, – зависит от того, чему они сейчас учатся. Не словами. Тем, что видят.
Она тихо вышла из детской, закрыла дверь.
---
В автобусе было тепло и почти пусто. Пятница, поздний вечер – все уже добрались куда надо. Галина сидела у окна и смотрела на огни города.
Она думала про разговор на кухне.
Он не был большим. Никто не плакал, никто не извинялся, не было ни обвинений, ни объятий, ни торжественных обещаний. Просто поговорили. Коротко, на равных, без лишнего.
Она сказала: мне не хватает. Он сказал: я слышу.
Этого было мало для того, чтобы всё изменилось сразу. Она понимала это. Одного разговора никогда не хватает. Нужно, чтобы он позвонил в следующую среду – или не позвонил, и тогда ничего не изменилось. Нужно время, чтобы понять, что было услышано по-настоящему.
Но что-то в ней успокоилось. Не от того, что стало хорошо. От того, что она наконец сказала то, что думала. Сказала прямо, без обиды, без жалобы – просто сказала, как есть.
Это оказалось нетрудно. Страшнее было решиться.
Она всегда думала, что не говорит, потому что бережёт его. Не хочет грузить. Он взрослый, у него своя жизнь, зачем. Но сейчас думала, что, может, дело было не в нём. Может, это она сама боялась услышать в ответ что-нибудь такое, что уже не исправишь. Что он скажет: мам, ну я же звоню. Или: мам, ты преувеличиваешь. И она будет стоять с этим и не знать, куда деть.
Он не сказал ни того, ни другого.
Сказал: я слышу.
Этого хватило.
Телефон в кармане завибрировал. Она достала, посмотрела.
Артём написал: «Доехала?»
Она улыбнулась. Написала: «Ещё еду. Скоро».
Он прислал: «Окей. Спокойной ночи».
Она смотрела на эти слова и думала: вот и всё. Три слова. Но это были другие три слова, чем «всё нормально». Это был вопрос, потому что ему не всё равно. Маленький, простой вопрос, на который не нужно долго отвечать.
Может, с этого и начинается.
---
Домой она вернулась без четверти десять.
Разделась, прошла на кухню. Поставила чайник. Пока грелся – набрала маме. Поздно, почти десять, может, спит.
Нина Васильевна взяла после третьего гудка.
– Галочка, ты?
– Я. Не спишь ещё?
– Нет, смотрю что-то по телевизору. Как ты?
– Была у Артёма. Поговорили.
– Поговорили – это хорошо. – Мать помолчала. – Как он?
– Нормально. Дети растут. Ты знаешь, Митя серьёзный такой стал. Кота завели.
– Кота! – Нина Васильевна оживилась. – Давно пора. Детям нужна живность.
– Пуговкой назвали. Соня придумала.
– Пуговка, – повторила мать и засмеялась тихо. – Хорошее имя.
Они поговорили ещё немного. Мать рассказала, что по телевизору показывают старый фильм – «Москва слезам не верит», она его сто раз видела, но всё равно смотрит. Галина сказала, что тоже любит этот фильм. Мать удивилась: «Ты же говорила, что старые фильмы не смотришь». – «Я говорила про советские комедии. А это другое.» – «Вот видишь, – сказала мать, – а я и не знала».
В конце Галина сказала:
– Мам, я хочу спросить тебя кое-что. Только честно.
– Ну?
– Когда я приезжаю по воскресеньям. Этого хватает?
Нина Васильевна молчала секунду.
– Что значит «хватает»?
– Ну, тебе хорошо? Не мало?
– Галочка. – Голос у матери был ровный, без упрёка. – Этого никогда не бывает «достаточно». Ты же мать, должна понимать. Ты всегда хочешь больше. Но это не значит, что мало плохо. Мало – лучше, чем ничего. А у нас не мало.
– Я буду звонить чаще.
– Хорошо.
– По средам буду звонить. Просто так.
– Уже позвонила в среду.
– Буду каждую среду.
Мать помолчала. Потом сказала:
– Так не бывает, Галочка.
– Что «так не бывает»?
– Чтобы человек вдруг взял и стал звонить каждую среду. Обычно говорят – и забывают. Жизнь, дела, то-сё. – Нина Васильевна говорила без горечи, спокойно. – Я не в обиде заранее. Просто так бывает.
– Мам, – сказала Галина.
– Что?
– Я позвоню.
Тишина.
– Ладно, – сказала мать тихо. – Верю.
– Спокойной ночи.
– Спокойной ночи, Галочка. Ложись, поздно уже.
Галина положила трубку. Чай уже заварился, она налила кружку, села за стол.
«Так не бывает», – сказала мать. Хотела сказать: не верю, что будет по-другому, потому что уже видела, как бывает.
Это было честно. Это было правдой про многое – про обещания, которые дают и не держат, про намерения, которые гаснут через неделю, потому что жизнь, дела, то-сё.
Галина об этом знала. Потому что сама так делала. С матерью, с Артёмом, с собой.
Но сейчас было другое. Потому что она не просто почувствовала – она увидела. Увидела в Артёме себя, в себе – мать, и поняла, как это устроено, откуда берётся и куда идёт. Это не просто «надо исправиться». Это понимание, что если ничего не изменить – через двадцать лет Митя будет сидеть за чьим-то столом и думать то, что она думала сегодня воскресным вечером у Артёма.
Вот зачем менять. Не для себя только. Для них.
Она допила чай, вымыла кружку.
Прошла в комнату, достала из нижнего ящика стола записную книжку – маленькую, в клетку, купленную ещё года три назад и ни разу не открытую. Нашла ручку. Открыла на первой странице.
Написала: «Среда – мама». Ниже: «Пятница – Артём (без еды)».
Посмотрела на это. Подумала. Дописала: «Крем для рук – маме. Не забыть».
Закрыла книжку, положила на стол. Завтра она будет лежать здесь и напоминать. Не телефонное уведомление, которое смахиваешь, не заметка в приложении, которую открываешь раз в месяц. Просто записная книжка на столе. Как у матери.
Галина выключила свет и пошла спать.
За окном был ноябрь, холодный и тёмный. До Нового года оставалось семь недель. Она думала: на первое января она позвонит Артёму сама. Утром, часов в десять, когда они уже проснутся. Поздравит. Спросит, как дети.
И позвонит маме – раньше, до Артёма.
Потому что так правильно. Потому что мать ждёт с утра, и это она знала всегда, просто не думала об этом.
Она легла, закрыла глаза.
Записная книжка лежала на столе в темноте. Маленькая, в клетку, с тремя строчками на первой странице.
Почти то же самое, что у матери. Только без дат звонков – потому что даты записывают, когда боятся забыть. А Галина теперь не боялась. Она помнила.
Она помнила как это ждать звонка и не дождаться.
Она помнила, каково это – сидеть за столом, где тебя не спрашивают ни о чём.
И она помнила голос матери: «Так не бывает, Галочка».
Бывает, мама, думала она, засыпая. Ещё как бывает. Просто надо начать.
---
Утром в субботу она проснулась в восемь. Не потому что надо, а потому что привыкла – за двадцать лет на одной и той же работе тело само просыпается в одно время, без разницы, рабочий день или нет.
Она лежала и смотрела в потолок. Суббота. Никуда не надо, ничего срочного. В магазин, потом дома, вечером – что-нибудь по телевизору или книга.
Обычная суббота одинокого человека.
Она сказала это себе без жалости, просто как факт. Одинокого – не в смысле несчастного. В смысле одного. Это разные вещи, мать объяснила правильно.
Она встала, поставила чайник. Пока грелся, стояла у окна. Двор был пустой – суббота, ещё рано, все досыпают. Только старик с первого этажа выводил свою таксу. Такса семенила по мёрзлому асфальту, старик шёл за ней медленно, в зимней куртке и меховой шапке не по погоде – на улице было минус три, не больше.
Галина наблюдала за ними. Такса остановилась, понюхала что-то у скамейки. Старик тоже остановился. Никуда не торопились.
Она подумала про мать. Нина Васильевна вставала рано, Галина знала это – звонила иногда в восемь утра, мать всегда брала трубку, никогда не говорила «я ещё сплю». Что она делала эти утренние часы? Смотрела в окно? Пила чай? Слушала радио – у неё было старое радио на кухне, ещё советское, она его не выбрасывала.
Галина не знала.
За двенадцать лет – с тех пор как мать стала жить одна, после смерти отца – она никогда не спрашивала, как у матери проходит утро. Приезжала в воскресенье днём, видела результат дня – пироги, прибранная квартира, телевизор. Но что было с утра, что мать думала, просыпаясь, – этого Галина не знала.
Отца не стало двенадцать лет назад, в мае. Сердце, быстро. Они прожили вместе сорок один год. Галина приехала тогда к матери и прожила с ней две недели – отпуск взяла, первый раз за много лет взяла отпуск не в июле, а вот так, в мае, потому что надо было. Они вместе занимались всеми делами, вместе ходили в собес, в банк. По вечерам сидели, почти не разговаривали – не было слов, просто сидели рядом.
Потом Галина уехала. Надо было возвращаться, работа, Артём тогда ещё учился, сессия была.
Мать осталась одна.
Галина звонила каждый день – первые два месяца. Потом через день. Потом два раза в неделю. Потом один. Потом – когда получалось.
Это не было жестокостью. Это была жизнь. Жизнь, которая шла своим ходом и засасывала обратно.
Но мать оставалась одна. И утра у неё были её, и Галина не знала, какие они.
Чайник закипел. Галина заварила чай, села за стол. Рядом лежала записная книжка – маленькая, в клетку. Она открыла её, посмотрела на три строчки.
Потом взяла ручку и написала ещё одну: «Спросить маму – как утро. Что она делает».
Это казалось странным. Звонить матери и спрашивать: «Мам, а как у тебя утро проходит?» – она будет удивлена. Скажет: «С чего это ты?» Галина ответит: «Просто хочу знать». И мать расскажет. Конечно, расскажет – она умеет рассказывать, когда её слушают.
Галина раньше не слушала по-настоящему. Кивала, говорила «угу», ждала паузы, чтобы сказать что-нибудь по делу. Это она осознала тоже недавно – что кивала, но не слышала. Слова входили и не оставались.
А у матери были свои истории, свои наблюдения, свои мысли про жизнь. Семьдесят шесть лет жизни – это много. Там есть что слушать.
Она допила чай, собралась. В магазин – за продуктами, и заодно в аптеку, там рядом был хороший отдел с кремами для рук.
---
Крем она выбирала долго. Стояла перед полкой, читала составы, нюхала тестеры. Продавщица подошла, спросила для кого. Галина сказала: для мамы, семьдесят шесть лет, руки сухие, суставы болят.
Продавщица порекомендовала два – один с мочевиной, хорошо увлажняет, второй с экстрактом имбиря, греет. Галина взяла оба. Немного подумала и взяла ещё маленький, с запахом лаванды – просто понравился.
На кассе пробили три тюбика. Не очень дорого, в общем. Она столько же тратила на кофе за рабочую неделю, не задумываясь.
Вышла из аптеки с пакетом. На улице была суббота, народ ходил по своим делам, детей вели гулять, кто-то выгуливал собаку, кто-то стоял с телефоном у входа в кафе.
Обычный субботний город.
Галина шла домой и думала про Артёма. Про то, как он сидел на кухне в пятницу вечером – без телефона, просто смотрел на неё и слушал. Это было непривычно. Она привыкла к тому, что его взгляд всегда немного уходит куда-то – в экран, в сторону, в свои мысли. А тут – смотрел на неё.
Ей было двадцать пять, когда он родился. Она тогда думала: вот, теперь всё правильно, семья, ребёнок, будущее. Потом развелись, и она одна с ребёнком, и будущее снова стало непонятным. Она тянула его сама, двенадцать лет, и это занимало всё – всё время, все силы, все мысли. Когда он вырос и ушёл жить отдельно, она почувствовала не пустоту, а усталость, просто усталость – ну вот, отпустила. Можно было выдохнуть.
Она выдохнула. И как-то незаметно выдохнула и отношения. Не намеренно. Просто привыкла тянуть, и когда тянуть больше не надо было – не знала, что делать вместо этого.
Быть рядом. Оказывается, это тоже надо уметь отдельно.
Она поднялась домой, разложила продукты. Кремы положила на комод в прихожей – чтобы не забыть завезти. В воскресенье поедет к маме, как обычно. Только теперь не только с едой.
---
Воскресенье выдалось ясным – редкость для ноября. Холодно, но небо синее, и солнце низкое, зимнее, светит в бок и режет глаза.
Нина Васильевна открыла дверь – и сразу увидела, что Галина пришла с обычной сумкой и ещё с маленьким пакетом из аптеки.
– Что это?
– Тебе. – Галина разулась, прошла на кухню, выложила пакет. – Крем для рук. Три штуки, разные. Продавщица сказала, что с мочевиной лучший, но я взяла ещё с имбирём – он греет. И один просто так, лаванда.
Нина Васильевна взяла тюбики, рассматривала по очереди. Молчала.
– Мам, я не знала, какой лучше, поэтому взяла все три. Попробуешь, скажешь.
– Галочка, – сказала мать. Голос у неё был странный – не расстроенный, но и не обрадованный. Что-то другое.
– Что?
– Ничего. – Мать поставила тюбики на стол. – Спасибо.
– Ты в порядке?
– В порядке. – Нина Васильевна села, сложила руки. Посмотрела на дочь. – Просто ты никогда не приносила крем. За двенадцать лет. Не к чему было, ты и не знала.
– Ты говорила, что руки сухие.
– Говорила. – Мать кивнула. – Ты слышала, оказывается.
Галина промолчала. Потому что слышала – но ничего не сделала. До этой недели.
Они сели пить чай. Галина спросила про ногу – мать сказала, что лучше, ортопед принял в четверг, назначил физиотерапию. Хорошо, сказала Галина. Потом спросила про утро – вот так, прямо: «Мам, а ты что делаешь по утрам? Вообще, обычное утро как у тебя?»
Нина Васильевна посмотрела на неё с интересом.
– С чего это?
– Хочу знать.
Мать подумала. Потом рассказала: встаёт в семь, иногда в полседьмого. Делает зарядку – не настоящую, просто несколько упражнений, которые показал врач лет пять назад, она их запомнила и делает каждое утро. Потом чай, радио. Радио слушает всегда, старые песни крутят по утрам на одной волне, она эту волну нашла случайно и не меняет. Потом – смотря какой день. В понедельник и среду – магазин, там же аптека рядом. В остальные дни – дома.
– Одна всё время? – спросила Галина.
– Одна. Валентина Ивановна с шестого этажа иногда заходит – чай попить, поговорить. Хорошая женщина, только говорит много. – Мать улыбнулась. – Я не против, мне всё равно не с кем говорить.
Галина слушала. По-настоящему слушала – не кивала, а слышала.
– Мам, – сказала она. – А ты не скучаешь? Вот честно.
Нина Васильевна посмотрела в окно.
– Скучаю, – сказала она просто. – По папе скучаю. По тому, как было раньше. По молодости, наверное. – Помолчала. – По тебе маленькой иногда скучаю. Ты такая смешная была.
Галина ничего не сказала. Просто сидела.
– Но это другое, – продолжала мать. – Это не тоска, это просто память. Память – она не мешает жить, она рядом. Я с этим давно живу.
– Ладно, – сказала Галина.
– Что ладно?
– Ладно. Я поняла.
Нина Васильевна смотрела на неё.
– Что ты поняла?
– Что нельзя было не спрашивать двенадцать лет. – Галина говорила без пафоса, ровно. – Ездить каждое воскресенье с едой – и не спрашивать, как утро. Это неправильно было.
Мать молчала.
– Ты могла сказать, – добавила Галина.
– Говорила, – ответила мать тихо. – По-своему. Ты не слышала.
– Теперь слышу.
Нина Васильевна кивнула. Взяла тюбик с лавандой, открутила крышку, понюхала.
– Хорошо пахнет, – сказала она.
– Мне тоже понравился.
Мать выдавила немного крема на ладонь, начала втирать. Руки у неё были узловатые, в тёмных пятнышках, с толстыми суставами.
– Тёплый, – сказала она. – Это имбирь?
– Нет, имбирь – тот, в синей упаковке. Это просто лаванда.
Они сидели тихо. За окном было синее ноябрьское небо и низкое солнце. Хорошо было.
Потом Галина уехала домой. В прихожей, одеваясь, она вдруг сказала:
– Мам, я буду по средам звонить. Обещаю.
Нина Васильевна стояла в дверях, смотрела на неё.
– Так не бывает, – сказала она, как в прошлый раз.
Но теперь в этом была не безнадёжность, а что-то другое. Лёгкое. Почти улыбка.
– Бывает, мама, – сказала Галина.
И вышла.
КОНЕЦ
Спасибо, что дочитали до конца!
Буду рада вашим лайкам 👍, комментариям ✍️ и размышлениям.
Ваше мнение очень важно.
Оно вдохновляет на новые рассказы!
Рекомендуем рассказы и ПОДБОРКИ: