Будильник-петух стоял на подоконнике сорок один год. Его купили в Гомеле, в семьдесят девятом, на деньги, отложенные с отпускных. Петух был жестяной, облупленный по гребешку, и тикал неровно — как будто у него тоже иногда сбивалось дыхание.
Вера Михайловна заводила его каждый вечер. Даже когда Николая не стало. Даже когда правая рука после падения в ванной стала слушаться через раз.
– Мам, ну зачем он тебе, – говорил Кирилл. – Я тебе телефон настроил.
– Он тикает, – отвечала она. – В квартире должно что-то тикать.
В тот вторник, третьего октября, Кирилл приехал в одиннадцать. Не в субботу, как обычно. И не один — с ним была женщина в белом халате поверх пальто, с планшетом.
– Мам, собирай вещи. Это Ольга Яновна. Мы договорились.
– О чём?
– О реабилитации. Две недели. Ты после падения плохо ходишь.
– Я хожу.
– Ты держишься за стену, мам.
Женщина в халате улыбнулась профессионально.
– Пансионат «Ясный берег». Очень хороший. Полное восстановление, массаж, бассейн.
Вера Михайловна посмотрела на сына. У Кирилла было лицо как в семь лет, когда он врал про разбитую чашку. Взрослое, тяжёлое, с залысинами — но то же самое. Она это лицо знала наизусть.
– Кирюша.
– Мам, это для твоего блага.
Она взяла будильник с подоконника. Ольга Яновна мягко, но твёрдо вынула его из её руки.
– У нас не разрешают приборы. Шум мешает другим. Пусть остается дома.
Кирилл взял петуха и поставил на стол. Вера Михайловна посмотрела на него — на петуха, не на сына.
В машине она молчала. Смотрела в окно, как Волоколамское шоссе переходит в бетонку, как бетонка — в разбитый просёлок. «Ясный берег» оказался двухэтажным зданием бывшего профилактория, обшитым жёлтым сайдингом. За забором начинался сосновый лес и ничего больше. Ни магазина, ни остановки.
– Далеко как, – сказала она.
– Тишина, – ответил Кирилл. – Тебе полезно.
В приёмной у неё забрали паспорт, полис, телефон. Велели подписать согласие на «медицинское сопровождение». Она подписала — правая рука вывела закорючку. Кирилл стоял рядом и смотрел в пол.
Когда её повели по коридору, она обернулась. Сын уже шёл к выходу, пряча телефон в карман.
– Кирюш.
Он оглянулся. Быстро. Как будто обжёгся.
– Я в субботу приеду, мам.
Он не приехал ни в субботу, ни в следующую.
---
Палата была на двоих. Вторая койка стояла пустая, застеленная. Окно выходило на забор. Форточка открывалась на два пальца — дальше не пускала железная скоба, прикрученная снаружи.
В первый вечер принесли таблетки. Три штуки на ладошке у санитарки.
– Что это?
– Назначение. Для сна и давления.
– У меня давление нормальное.
– Пейте, бабушка. Это для вашего блага.
Вера Михайловна спрятала таблетки под язык. Санитарка, немолодая, с крашеными в рыжий волосами, дождалась, посмотрела в рот, ушла. Вера выплюнула в салфетку, салфетку сунула в щель между матрасом и сеткой.
Утром пришла другая. Совсем молодая, худая, в халате не по размеру. На бейджике — «Е. Гайко».
– Доброе утро, бабушка. Завтрак через двадцать минут.
– Девочка.
– Да?
– Меня зовут Вера Михайловна. А не бабушка.
Девочка замерла с подносом. Посмотрела — не мельком, а внимательно.
– Хорошо, Вера Михайловна.
---
На третий день Вера поняла, что с ней делают. Таблетки она прятала, но уколы вечером избежать не получалось. После укола ночь проваливалась в вату, а утром тряслись пальцы и в голове шумело, как в пустом ведре. На четвёртый день она забыла отчество Николая. На пятый — вспомнила, и заплакала от облегчения.
В пансионате жили ещё человек двадцать. Она видела их в столовой. Кто-то смотрел сквозь, кто-то кивал, одна женщина всё время смеялась без повода. С ней никто не разговаривал. Ольга Яновна появлялась раз в день, щупала пульс, что-то помечала в планшете.
– К сыну хочу позвонить.
– Телефоны на выходные. У нас режим.
Выходные не наступали. Дни не имели названий.
Будильник-петух тикал у неё в голове. Она держалась за этот звук — неровный, жестяной, родной. Когда становилось совсем плохо, она закрывала глаза и вспоминала, как Кирюша в семь лет прибежал к ней ночью после мультфильма про волка, залез под одеяло, дрожал и говорил: «Мам, ты слышишь, как он тикает? Это петух нас охраняет». Она тогда смеялась. Теперь — нет.
---
На девятый день Лиза Гайко принесла завтрак и, ставя поднос, тихо сказала:
– Вера Михайловна. Вы таблетки не пьёте, я видела. Правильно.
Вера подняла глаза.
– Меня уволят, если услышат, – Лиза поправила салфетку. – У меня бабушка в таком же месте умерла. В Рязани. За три месяца. Она в колхозе дояркой сорок лет работала — а её в койку и в капельницу.
– Почему ты здесь?
– Платят нормально. Мама болеет. – Лиза помолчала. – Я ненадолго. Вам помочь надо?
Вера Михайловна смотрела на эту девочку, тощую, с цыпками на руках, с усталым взрослым лицом, и думала, что у неё от слабости кружится голова и, наверное, сейчас она ошибётся.
– В тумбочке, – сказала она. – Под бельём. Фотография. Там на обороте телефон.
Фотография лежала та самая — свадебная, чёрно-белая, Николай в пиджаке с широкими лацканами. На обороте его рукой, синими чернилами: «Лида, Кашин, 8-48234-...» — номер сестры его двоюродной. Лида была жива два года назад. Дальше Вера не знала.
– Позвони. Скажи — Веру Лапшину держат в «Ясном береге» под Истрой. Пусть ищет внучку мою, Настю. Настя в Твери.
Лиза сунула фотографию в карман халата.
– Вера Михайловна.
– Что?
– Вы вещи соберите. В пакет. Ночью может получиться.
Она ушла. Вера Михайловна легла на бок, лицом к окну. За забором качались сосны. Она подумала впервые за девять дней отчётливо, что если её отсюда не заберут – она здесь и останется. И что Кирилл, наверное, это понимает.
---
На двенадцатый день, в ночь с воскресенья на понедельник, Лиза пришла в три часа. Без халата, в куртке.
– Тихо. Ольга Яновна уехала на сутки. На вахте Федорыч, он спит.
– Лида?
– Позвонила. Нашли вашу Настю. Она едет. Уже в Клину.
Вера Михайловна встала. Пакет с вещами лежал под кроватью, собрала заранее. Ноги держали плохо. Лиза подставила плечо.
Они шли по коридору медленно. Где-то храпели, где-то стонали во сне. В холле на первом этаже горел ночник. Федорыч крепко спал, уронив голову на стол рядом с кружкой.
На крыльце стоял холод — острый, октябрьский, с запахом сырой хвои. У ворот, за забором, мигнули фары.
– Настя? – шепнула Вера.
– Она.
Внучка выскочила из машины — в пуховике, с заплаканным лицом.
– Баба Вера. Баба Вера.
Вера Михайловна обняла её правой рукой. Левая тряслась так, что она прижала её к боку, чтобы Настя не видела.
– Поехали, – сказала она. – Поехали домой.
Лиза осталась у ворот. Вера обернулась из машины.
– Девочка. Лиза. Спасибо тебе. Как ты теперь?
– Я утром уволюсь. Не волнуйтесь.
---
Следствие шло четыре месяца. Ольгу Яновну арестовали первой — она подписывала назначения без осмотров, за деньги. Директора пансионата Тенишева — через неделю. Ещё через две — Кирилла.
На него вышли через доверенность. Кирилл собирался оформить опеку и продать квартиру на Башиловской — ту самую, где вырос он сам, где сорок один год тикал петух. Покупатель уже был. Задаток взят. С задатка он успел погасить часть ипотеки в Химках.
Вера Михайловна дала показания один раз. Сидела прямо, говорила медленно, потому что слова всё ещё находились не сразу. Следователь, молодой парень с простуженным носом, несколько раз переспрашивал, она не обижалась. Руку положила на стол, чтобы не было видно, как дрожит.
Кирилла она увидела в суде, на предварительном. Он похудел, оброс. Посмотрел на неё, впервые за пять месяцев, и опустил голову.
После заседания он подошёл. Конвой отвёл его на шаг.
– Мам.
Она молчала.
– Мам, я… Я не хотел, чтобы тебя… Я думал — две недели, я продам, отдам долги, заберу тебя. Я не знал, что они там…
– Знал, Кирюша.
Он заплакал. Беззвучно, как в семь лет, когда разбил чашку.
– Прости.
Вера Михайловна смотрела на его залысины, на опущенные плечи, на руки в наручниках. Она думала о том, как он родился — в роддоме на Миусской, в субботу, в пять утра. Как она потом всю жизнь вставала в пять, по привычке.
– Это для твоего блага, – сказала она тихо. – Чтобы ты понял.
Он поднял лицо. Не понял. Конвой увёл его.
Она вышла на улицу. Настя ждала у машины.
– Поехали, баб.
– Поехали.
По дороге молчали. У подъезда Вера Михайловна остановилась — посмотрела на окна своей квартиры, первый этаж. Там на подоконнике снова стоял петух. Настя притащила его из кладовки, где Кирилл его запрятал, и завела.
– Слышишь? – сказала Настя.
Вера Михайловна не слышала — с улицы не было слышно. Но она знала, что он тикает. Неровно. Жестяной, облупленный по гребешку.
Это была ее опора.
Год спустя
В ноябре приехала Лиза – навестить. Настя помогла найти ей хорошего невролога для мамы. Они с Лизой поддерживали связь. Сидели на кухне, пили чай с баранками.
– Кирилл? – спросила Лиза осторожно.
– Четыре года. Колония-поселение. Пишет.
– Отвечаете?
– Иногда.
Лиза кивнула, не расспрашивая. Вера Михайловна разлила ещё по чашке. Левая рука дрожала — несильно, но чашка всё равно стукнула о блюдце. Невролог сказал — остаточные явления, проживёт с этим.
Петух тикал на подоконнике. За окном сыпал первый снег — мелкий, ноябрьский, ненастоящий.
– Вера Михайловна, – сказала Лиза. – Вы его простили?
Вера Михайловна подумала. Не сразу — слова всё ещё находились медленно, и она к этому привыкла.
– Я его родила, – сказала она. – Это не прощается и не не прощается. Это просто есть.
Лиза молчала.
– А что он мать продал — это с ним останется. До конца. Я тут ни при чём.
Петух тикал. В квартире должно что-то тикать.
Она налила девочке ещё чаю.
Спасибо, что дочитали до конца!
Буду рада вашим лайкам 👍, комментариям ✍️ и размышлениям.
Ваше мнение очень важно.
Оно вдохновляет на новые рассказы!
Рекомендуем рассказы и ПОДБОРКИ: