Глава 90.
Июль 1944 года - январь 1945. Действующие лица: 1) Максим, сын Тони и Гены; 2) Дуняша Ветрова, военврач; 3) Юля - эвакуированная девушка, воспитатель.
- Юля!
Садилось солнце, благоухали распаренные летним зноем спелые травы, стрекотали кузнечики.
- А?
Максим помолчал, собираясь с духом.
- Что? — переспросила девушка, любуясь чётким профилем парня.
- Меня призывают… Я утром в военкомате был, - Максим решительно повернулся к подруге. — На фронт ухожу.
В глазах Юли метнулись боль и отчаяние:
- Как так?! Почему?! Ведь у тебя же бронь! Ты на военном заводе работаешь!
- Да ведь я не Бог весть какой специалист! Всего лишь тракторист. Вместо меня берут женщину одну из эвакуированных. Она уже и трактор мой приходила смотреть.
- Нет… Это невозможно… - бормотала Юля, заливаясь слезами. — Ты единственный сын у родителей… Ты нужен здесь…
- Я думаю, там, на фронте, много единственных сыновей воюет, - улыбнулся Максим. — Да и потом… разве неединственного меньше любят и ценят родные? Разве мать, проводившая на фронт семерых, меньше страдает?
- Я не смогу… Я не вынесу… - застонала Юля.
- Вынесешь. Сможешь. Представь, спросит когда-нибудь наш сын: «Батя, а как ты воевал? У Васи отец лётчик, у Маши танкист, у Коли в пехоте от Москвы до самой Германии дошёл, а ты кем был?», что я смогу ответить? Что всю войну в тылу отирался?
- Самое главное, чтобы этот сын был! — в отчаянии закричала Юля.
- Он будет. Ты, главное, верь в это и помни обо мне.
- Я не могу… Я не могу потерять тебя!
- Не потеряешь… - Максим ласково улыбался.
- Я… я не отдам твой трактор той женщине! Я сама сяду за рычаги!
- Нет, Юля, это не для тебя дело! — нахмурился парнишка. — Это физически тяжело для девушки. Та женщина… она ведь уже взрослая, она сильная.
- А я, значит, слабая? Тысячи девушек работают, они сильные, а я нет? Я тоже смогу!
- Юля, у тебя тоже важное и нужное дело — забота о сиротах.
- Ничего, кроме меня есть кому о детях заботиться! Максим, я… я сохраню трактор до твоего возвращения! Я буду касаться рычагов и чувствовать тепло твоих рук!
… Не играл на станции оркестр, не произносились торжественные речи. Буднично и просто прощались родные с уходящими на войну.
- Ты, сынок, помни, что Господь с тобою всегда пребывает! — наставлял Фрол. — И ещё вот что скажу тебе: не сквернословь. Оно теперь среди мужчин дело обыденное, а на войне того более. Однако знай, что благодать Господня оставляет сквернословящего. Удержи язык твой от зла, помни имя Христово, и убережёт Он тебя от всякой беды, и всё, чего ни попросишь, даст тебе.
- Хорошо, Фрол Матвеич! — улыбнулся Максим. — Спасибо.
- Возвращайся, Максим! — перекрестила парня Аглая.
- Храни тебя Бог! — у Гены перехватывало горло, он крепко обнял сына, стараясь навсегда запомнить эту минуту.
- Сыночек… - Тоня старалась удержать слёзы, мешающие ей видеть лицо кровиночки, единственного сына, радости её на склоне лет. — Сыночек, родной…
Вот так же много лет назад провожала она первого своего ребёнка — Серёжу, сгинувшего бесследно в лихие годы. Максима отпускать от себя было в стократ горше. Ах, война… разве об этом мечтали матери?
Уходил эшелон, увозил новобранцев. Ни жива ни мертва смотрела вслед ему Антонина, она отдавала России самое дорогое, что было в её жизни.
… Неведомая сила на мгновение подбросила танк и словно ударила его обо что-то звонкое, оглушительное. Запахло дымом, стало нестерпимо жарко.
- Всем покинуть машину! — скомандовал командир танка Егоров.
- Мишка ранен! — крикнул стрелок-радист Федченко. — Вона с него к po вища аж на меня брызнула.
- Тащи его! Там разберёмся!
Максим ухватил за ноги раненого, подтянул к люку:
- Давай, Серёга, иди первый и прими его.
Федченко ужом выскользнул наружу, подхватил бывшего без сознания заряжающего Кукушкина. Максим оглянулся:
- Товарищ командир? Василь Петрович?
Рука Егорова безжизненно свисала.
- Василь Петрович?!
Максим вцепился в робу командира и потянул тело к люку:
- Серёга! Командир ранен!
- Панкратьев, сам выбирайся скорее! Рванёт же! — Федченко вытащил Егорова наружу.
Максим выскочил из танка, задыхаясь и кашляя от рвущего нутро чёрного смрадного дыма.
- Что командир? Жив? — спросил он стрелка, хлопотавшего над лежащими товарищами.
- Погиб… - стащил тот шлем со своей головы. — Осколком. Прямо в висок.
- Царствие небесное… - прошептал Максим. — А Кукушкин?
- Без сознания. Уходить надо. Огонь к боекомплекту подбирается.
- В роще той укроемся! — крикнул Максим, показывая на купу деревьев и кустарников вдалеке. — Бежим туда, там и Кукушкина перевяжем. Ишь, как с него льёт!
Он схватил Кукушкина за плечи, приподнял.
- Как бежать? Всё простреливается! — Федченко недоумённо посмотрел на Максима.
- Какая разница тебе — гибнуть от взорвавшегося танка или от пули? Говори «Господи, помилуй!» и беги! Ну, Серёга, скорее! Бери ноги Мишкины! Бежим!
Федченко охнул, схватил ноги раненого и побежал.
- Господи, помоги! — громко кричал он. — Господи, помилуй!
Свистели вокруг них пули, Господи, помилуй! Поднимались рядом разрывы снарядов, Господи, помилуй! Ноги спотыкались на изрытой боем земле, Господи, помилуй! Наконец они вбежали под спасительную защиту иссохших и пожелтевших кустарников.
- Фух… - выдохнул радист, опуская на землю Кукушкина. — Добежали. Повезло…
Свистнула пуля, и Федченко осел, красная струйка побежала по его лицу.*
--------
* Реальный случай, произошедший на СВО. Боец, атакуемый беспилотниками, бежал по открытой местности, молясь, а когда добежал до лесопосадки, сказал: «Повезло!» и тут же подорвался на мине. Остался жив, но потерял стопу.
--------
- Серёга! Серёга! Что с тобой? — кинулся к нему Максим, но Федченко уже не слышал его. — Эээх… Серёга, Серёга…
Однако времени на скорбь не оставалось — надо было спасать заряжающего.
- Как же остановить тебе к po вь… - бормотал Максим, отрывая от гимнастерки полоску и пытаясь сделать из неё жгут на ноге раненого. — Не получается…
Лицо Кукушкина было землисто-серого цвета. Эх… Помрёт… От потери к poви помрёт…
«… и всё, чего ни попросишь у Него, всё даст!» - всплыл в голове голос Фрола.
- Боженька! Иисусе Христе, Боже Наш! — крикнул Максим, глядя в небо. — Не дай рабу Твоему Михаилу погибнуть! Помоги!
С тоской посмотрел он на товарища — жизнь Мишки утекала, как песок сквозь пальцы, и не было сил удержать её.
- Постой… какой же я дурак… Сергей, прости…
Максим снял с тела Федченко ремень, сделал из него двойную петлю и, надев на ногу Кукушкина, туго затянул его.
- Вот так… кажется, получилось… Благодарю Тебя, Господи! А теперь надо выходить к своим. И надо торопиться. Ну, Миха, держись.
Максим взвалил товарища на спину и двинулся вперёд, сквозь чащу, к долине, которую они сегодня издалека видели сквозь смотровые щели и по которой, по его расчётам, можно было скорее всего выйти к своим. Засветлело впереди — заканчивалась роща.
- Ох, ты ж мне! — вдруг вскрикнул он, останавливаясь перед табличкой, воткнутой в землю.
«Achtung! Minen!*» - грозно предупреждала она.
Максим оглянулся — выбор у него был не велик. Либо возвращаться туда, где грохочут танки и гремят взрывы, либо оставаться в роще и ждать, либо идти вперёд. На минное поле.
- Куда ни кинь, везде клин… На поле убьют снарядом или пулей, здесь Мишка помрет от потери к poви, а впереди… Ну не вплотную же те мины клали, в самом деле! Пройду с Божьей помощью! На аспида и василиска настУпиши и поперЕши льва и змия*!
--------
* «на аспида и василиска наступишь; попирать будешь льва и дракона» - здесь и далее Псалом 90
--------
Максим шагнул вперёд. Он шёл, сгибаясь под тяжестью тела Мишки и обливаясь потом, не смея опустить его на землю, чтобы отдохнуть. Он шёл, думая о том, что им обязательно! обязательно нужно вернуться домой. Потому что у Кукушкина дома трое ребят малых и жена на земляных работах при строительстве завода надорвалась. На аспида и василиска наступиши… А у него, у Максима, дома старенькие родители. И кто за ними на старости их присматривать будет, если он, Максим, вот так глупо сейчас на мине подорвётся? Не приидет к тебе зло, и рана не приближится телеси твоему… А ещё есть Егоров и Федченко. И если он, Максим, не дойдёт, то никто не узнает, где они сложили головы. Семьи их получат сухое извещение «Пропал без вести», а может, не получат ничего. На руках вОзмут тя, да не когда преткнеши о камень ногу твою… Матери их будут терзаться ночами, а дети не получат пенсии… Яко на Мя упова, и избавлю и… И вообще, врага ещё гнать и гнать, рано помирать!
- Эй, танкист! Стой!
Максим поднял голову. К нему бежали двое:
- Ты ранен? Погоди! Сейчас поможем!
- Стойте! Здесь мины! — отчаянно закричал Максим.
- Нет мин! Наши ребята уже всё очистили! Клади раненого!
Дальше Максим уже не помнил, что было, потому что силы оставили его…
Сам Максим получил ранение через месяц, в ноябре, на венгерской земле. Однако восстановился быстро, и уже к Новому сорок пятому снова был в строю. И снова Будапешт, превращённый фашистами в крепость с тремя оборонительными рубежами… Отчаянные, к po вопро литные бои… Слишком много значил город для врага, слишком много. Нефть, главное богатство индустриального века, нефть, на которой держится военное и промышленное могущество государств, венгерская нефть была причиной такого упорства. Угроза потери нефтяных месторождений Надьканижи заставляла немцев дорожить Будапештом больше, чем Берлином.
В одном из боев танк Максима вспыхнул свечкой, и стрелок-радист вытащил едва дышавшего мехвода в последний момент, перед самым взрывом боекомплекта.
… Очнулся Максим в санитарном поезде, летевшем на восток.
- Товарищ майор! Евдокия Ивановна! Танкист наш в себя пришёл!
- Панкратьев? С ожогами который?
- Он!
- Слава тебе…
Чьи-то руки отодвинули бинты от глаз.
- Ну-ка, танкист, посмотри на меня! — раздался голос над самой головой Максима.
Будто сквозь туман колыхалось чьё-то лицо.
- Как зовут тебя, танкист?
- Максим…
- Ты меня видишь?
- Как в тумане…
- Туман — это от контузии. Со временем всё прояснится. Самое главное — зрение сохранилось. Обгорел ты немного, парень.
Максим молчал.
- А ты… каким военкоматом призван? — в голосе врача послышалось волнение.
Максим, тяжело ворочая языком, назвал.
- Ты же… ты же тёти Тони сын, повара нашего, приютского! Ты меня помнишь, Максим? Я Дуняша… Помнишь?
- Помню… - одними губами ответил Максим.
Евдокия стремительно бросилась бежать в свой вагон.
- Смотри-ка… такая строгая женщина, а расплакалась… - удивлённо сказал рядовой Магомедов, лежавший у самой двери.
- Земляка увидела… - сочувственно покачал головой Фокин. — На войне земляка найти — всё равно, что на родине побывать.
Евдокия не приходила к Максиму дня два, зато медсёстры, сочувствуя ей, с особой заботой и тщательностью обрабатывали ожоги парня.
- Ничего, Максимка! — утешала его нянечка тётя Клава. — Оно, конечно, шрамы останутся, да всё же живой. И глазки твои видят. Я вашего брата танкиста всяко искалеченного видела, так вот скажу я тебе — несказанно тебе повезло. Прямо в ладошечках тебя Господь держал. Ожоги заживут и от контузии вылечишься.
Дуняша наведалась, когда глаза Максима стали видеть ясно.
- Как ты себя чувствуешь?
- Хорошо, спасибо.
- Когда призван на фронт?
- В июле сорок четвертого.
- Как родители твои? Тётя Тоня, Геннадий Петрович?
- Спасибо, всё у них хорошо. Письмо недавно получил.
- А… сынок мой… Михаил..?
- Жив и здоров. Вырос очень.
- Д-да… конечно…
Евдокия ушла.
- Ты первый раз ранен? — спросил Максима Фокин.
- Второй. Первый раз в ноябре. Только тогда лёгкое ранение было, я быстро вернулся.
- Это ты с июля по ноябрь целёхонек воевал? В танке-то?
- На фронт я в сентябре попал.
- Всё равно. Два месяца.
- Не целёхонек. Потерял я один танк. Двое нас в живых осталось тогда. Командир на месте погиб, а Федченко… Так обидно было…
- Что так? — любопытствовал Фокин.
- Покинули мы горящий танк, Федченко цел и невредим был. Взяли мы раненого заряжающего за руки-ноги и бежим по полю к роще. Бежим и кричим — Господи, помилуй. До рощи добежали, Кукушкина на землю опустили, только вздохнули с облегчением… Федченко говорит: повезло. И тут его… шальной пулей…
- Это его Бог наказал! — авторитетно заявил Магомедов. — Надо было Его поблагодарить, а он сказал, что повезло. Как будто это не Бог его спас.
- Нет, не мог наш Боженька наказать за такую мелочь! — приподнялся над постелью пожилой артиллерист. — Это когда Федченко молился, он на Бога смотрел, помощь Его получал. А потом забыл про Него, взор свой от Него отвел и сразу потонул. Как апостол Пётр в море. Читали Евангелие? Пока смотрел на Иисуса, шёл по воде. Только глаза отвёл — и тонуть стал.
- Ну вы и загнули, ребята! Развели здесь антинаучную какую-то пропаганду, слушать тошно! — заявил недовольным голосом молодой парнишка. — Прекратите!
- Имеем право! — ответил артиллерист. — Нынче всем позволено! И храмы теперь везде открывают! Сам товарищ Сталин с архиереями встречался.
Юноша фыркнул и отвернулся.
- А я, братцы, вот как думаю! — подал голос Шумский, служивший радистом при штабе полка. — Лежал я как-то по ранению своему в Красноярском госпитале. Так у нас главным хирургом был — не поверите — целый епископ!
- Да ладно!
- Ага. Епископ Лука, а фамилия — Войно-Ясенецкий. У него в операционной иконы висели, а сам он, прежде чем резать, на месте разреза йодом крест рисовал. У него такие чудеса творились — не расскажешь. После таких ранений люди выздоравливали… Одно он не выносил — мата. Медсестры раненых предупреждали — не вздумай, мол, сквернословить, у доктора руки сразу трястись начинают.
- Вот так даааа…
- Так вот он говорил нам так. Есть поле электромагнитное — радиоволны всякие, к примеру. А есть поле любви. Так вот Бог — Он и есть Любовь. И вот как электромагнитное поле везде, даже внутри нас, так и поле Его любви везде. И вокруг нас, и внутри нас. И я так думаю, братцы. Чтобы радиоволнами общаться, нужно радиоприемник иметь и на нужную волну настраиваться. А к тому полю, которое Любовь, мы сами и есть и приемники, и передатчики. Дело только в одном — настроиться на нужную волну. Пока Федченко молился, он на нужной волне был, поэтому и сигнал получал, поэтому и невредим был. А когда добежал, настройку сбил, сигнал потерял, тут-то его и зацепило.
- Нет, это слушать уже невозможно! — закричал недовольный юноша. — Если вы сейчас же не прекратите, я напишу докладную начальнику поезда! Что за абракадабру вы здесь несёте! Что за чушь! Замолчите сейчас же!
- Контуженый он, братцы. Не будем его трогать! — подмигнул товарищам Фокин.
В вагоне установилась тишина. Стучали на стыках рельсов вагонные пары, мелькали за заиндевевшими стеклами голые посадки, замёрзшие станции, какие-то люди в тулупах и с чайниками в руках.
А ведь верно рассуждает Шумский, думал Максим. Фрол Матвеич ведь то же самое говорил — о Боге всё время думать надо, молиться Ему и верить. Может, и впрямь настройки в нас есть, как в радиоприёмнике? На что настроишься, с тем и живёшь, тем свою душу и заполняешь. А если Богом свою душу заполнить — чего можно бояться?
Продолжение следует... (Главы выходят раз в неделю, обычно по воскресеньям)
Предыдущие главы: 1) В пути 89) Христос воскресе!
Если по каким-то причинам (надеемся, этого не случится!) канал будет
удалён, то продолжение повести ищите на сайте Одноклассники в группе Горница https://ok.ru/gornit