Утро началось с телефонного звонка. Я ещё чай не допил, сидел на балконе, смотрел, как дворник сгребает прошлогоднюю листву. Где-то на соседней улице сигналила машина, воробьи орали на весь двор — обычное утро.
— Пап, привет, — голос сына был бодрым, даже слишком. — Ты как?
— Нормально, — говорю. — А ты чего звонишь? Не случилось чего?
— Да всё хорошо. Просто... ты вчера мне пять сообщений подряд написал. Я на совещании был.
Я промолчал. Потому что знал: пять сообщений — это я ещё сдерживался. Хотел написать про его новую машину, про то, что он опять не приехал на выходные, и про то, что внуку пора к зубному. Вместо этого отправил только: «Как дела?», «Когда приедешь?», «Не забыл про зубы?», «Там акция на полисы», «Перезвони».
— Пап, — вздохнул он. — Давай договоримся. Если что-то срочное — звони. А так... я сам наберу, хорошо?
— Хорошо, — сказал я и положил трубку.
Чай остыл. Я смотрел на пустую кружку и чувствовал себя не папой, а назойливым соседом. И подумал тогда: а ведь он прав. Я не слушал — я допрашивал. И чай остыл не потому, что долго разговаривали, а потому что разговор был не про него, а про меня.
Вечером зашёл к Петровичу в гараж. Он как раз новую полку вешал, молотком постукивал. Я сел на ящик, рассказал про звонок.
— Э-э, — протянул Петрович, не оборачиваясь. — Знакомая песня. Мой тоже не звонит. Только если деньги нужны или что-то сломалось. А так — молчок. Я ему вчера написал: «Как жизнь?». Он ответил через три часа: «Норм». Три часа, Николаич!
— А может, мы что-то не так делаем? — спросил я.
— А что мы делаем? — Петрович слез со стремянки, вытер руки ветошью. — Мы же их любим. Переживаем. А они... не слушают.
— Или слушают, но не слышат, — добавил я.
Пришёл Айболит. Услышал наш разговор, вздохнул, достал термос.
— Знаете, коллеги, — сказал он, разливая чай. — Я вам как врач скажу: общение с детьми после шестидесяти — это как лечение хронической болезни. Не нужно геройствовать. Нужно маленькими дозами принимать понимание.
— Это ты про таблетки? — спросил Петрович.
— Нет, — улыбнулся Айболит. — Про пирожки.
Вспомнил я тут свою жену Ольгу. Она долго не могла смириться с тем, что наша дочь красит волосы в цвет, который Оля называла «цветом испорченной морковки». Конфликты были каждый раз, как дочь приезжала.
И вот однажды Ольга вместо очередной лекции вздохнула и сказала:
— Ладно, дочка. Приходи в воскресенье, я пирожки с капустой пеку. Твои любимые. И... покажи, как это у тебя так получается — такие ровные пряди прокрашивать. У меня вон на затылке седина, никак замазать не могу.
Дочь примчалась не только за пирожками, но и с целым арсеналом баночек и кисточек. Они просидели весь вечер, болтая о всякой ерунде, смеясь. А через месяц дочь сама, без всяких просьб, перекрасилась в более спокойный оттенок.
Вот так мы и поняли: не надо учить. Надо впускать. Пирожками, вопросами, молчанием.
Рассказал я эту историю Петровичу и Айболиту. Петрович хмыкнул.
— Выходит, — сказал, — мы не слушать должны, а... как это... союзниками быть?
— Именно, — кивнул Айболит. — Перестать быть прорабом, который знает, как правильно. Стать соседом по лестничной клетке. Интересоваться, а не контролировать.
Петрович помолчал, потом достал телефон.
— Смотрите, — сказал он, показывая экран. — Я тут вчера дочке лайк поставил. На её фото с каким-то... как его... с кофе. Она мне через минуту написала: «Пап, ты чего? Ты вообще в инстаграме?». Я говорю: «Учусь, дочка». Она прислала смеющийся смайлик. И мы начали переписываться. Просто так. Не про деньги и не про ремонт.
— Видишь, — сказал я. — А ты боялся.
— Не боялся я, — буркнул Петрович. — Не привык просто.
Айболит засмеялся:
— А я своего внука недавно спросил: «Что такое "бабл"?». Он говорит: «Дед, это голосовое сообщение, ты чего?». А я ему: «А я думал, ты булькаешь в стакане с водой, когда его слушаешь». Он смеялся полдня. И теперь сам мне голосовые шлёт — специально, чтобы я угадывал.
Мы допили чай. Я смотрел на телефон — сын так и не перезвонил. Но я решил не писать. Пусть сам.
Айболит посмотрел на меня и сказал негромко:
— Знаешь, Николаич, а ведь главное в этом деле — не слова. А паузы. Умение промолчать, когда хочется влезть с советом. Мы привыкли учить. А они уже выросли. И если мы не научимся их слушать — они уйдут. Не физически, а эмоционально.
— Это ты к чему, доктор?
— А к тому, что у нас ещё одна тема назрела. Мы с тобой про семью, про детей. А ведь есть ещё друзья. Те, с кем мы работали, с кем обедали в столовой. А потом — пенсия, и всё. Тишина. И непонятно, где теперь искать товарищей.
Ваш Владимир
P.S. Если что-то не понятно читайте вводную часть: Книга: «64. Горизонт не закрыт»... и главу 1 книги... и главу 2 книги...