Толя позвонил с работы на следующий день. Телефон на заводе стоял в коридоре у бухгалтерии - чёрный, тяжёлый, с диском, который крутился медленно и туго. Толя набрал номер цеха, где работал Григорий Семёнович, и попросил позвать.
– Григорий Семёнович? Это Толя, Женькин отец. Из школы знакомы, ваша Света с моей за одной партой.
– Помню, помню. Чего звонишь?
– Дело есть. Не телефонное. Можешь вечером к нам заехать?
– А что случилось?
– Собака у нас. Дог. Огромный. Дочка притащила, бросить не дала. А квартира маленькая, не потянем. Ты вроде говорил, что на дачу собаку хотел?
Пауза. Толя слышал, как на том конце Григорий Семёнович то ли кашлянул, то ли хмыкнул.
– Дог, говоришь? Это который с телёнка размером?
– Примерно. Приедешь - сам увидишь.
– Ладно. Часов в семь буду.
***
Григорий Семёнович приехал без четверти семь. Поднялся по лестнице на третий этаж, позвонил. Толя открыл дверь - и первое, что увидел Григорий Семёнович, это собаку. Дог лежал в коридоре, и коридора вокруг него почти не осталось.
Григорий Семёнович был крепкий, загорелый мужик лет сорока пяти, с густыми бровями и в кепке, которую он снял у порога. Он посмотрел на дога. Пёс уставился на него в ответ.
– Ну и зверь, – сказал Григорий Семёнович. – Как вы тут вообще ходите?
– С трудом, – ответил Толя. – Проходи. Если пройдёшь.
Григорий Семёнович перешагнул через пса и прошёл в комнату. Женя сидела на диване с учебником, но учебник был открыт на одной странице уже полчаса. Людмила хлопотала на кухне - чай, баранки.
– Покажи-ка мне его поближе, – сказал Григорий Семёнович.
Женя привела дога в комнату. Пёс вошёл и сразу перегородил всё. Григорий Семёнович присел перед ним на корточки - без суеты, спокойно, протянул руку. Дог понюхал. Григорий Семёнович погладил его по голове, потом провёл рукой по спине, по бокам.
– Истощённый. Рёбра вон как торчат. Давно не кормили нормально?
– Дней пять-шесть на улице был, – сказала Женя. – Мы его четвёртый день кормим. Кашу ест - кастрюлями.
– Кашу... Ему мяса надо. Хотя бы обрезков. Кости. Каша - это так, набить брюхо.
Григорий Семёнович осмотрел зубы - аккуратно, раздвинув губы пальцами. Дог позволил. Потом лапы - поднял каждую, посмотрел подушечки.
– Зубы хорошие. Молодой ещё, года три, может четыре. Лапы в порядке. Мраморный - это дорогая масть, между прочим. Чистокровный, видать.
Он выпрямился. Дог не отводил от него глаз. Потом шагнул вперёд и положил тяжёлую голову ему на колено. Григорий Семёнович замер. Глянул вниз - на эту огромную пятнистую голову, на тёмные глаза, которые смотрели снизу вверх.
Помолчал.
– Ладно, – сказал он. – Заберу на дачу. На неделю. Посмотрю, как он там. Двор у меня большой, забор крепкий, яблони. Есть где развернуться.
Женя выдохнула так, что все посмотрели на неё.
– Спасибо, – сказала она. – Спасибо.
– Не благодари пока. Неделю дай - посмотрим.
***
Перевозили через два дня - Григорий Семёнович подогнал рабочий ЗИЛ с открытым кузовом. Суббота, утро, двор пятиэтажки. Соседи смотрели из окон. Зинаида Павловна вышла на балкон первого этажа и наблюдала со скрещёнными руками.
Дога вывели из подъезда. На нём был ошейник - временный, сделанный из старого отцовского брючного ремня. Коричневая кожа, потёртая на сгибах. Женя держала верёвку.
Погрузить дога в кузов - отдельная задача. Борт грузовика - высоко. Толя подсадил, Григорий Семёнович принял сверху. Дог поскуливал - не от страха, а от непонимания. Женя залезла следом, села рядом, обняла его за шею. Толя махнул рукой: езжайте. А сам пошёл за одолженной машиной, чтобы ехать следом. Людмила стояла у подъезда, вытирала руки о фартук - привычка, хоть фартук был чистый и стирать было нечего.
Ехали через весь посёлок и дальше, за околицу, по просёлочной дороге. Грузовик подпрыгивал на колдобинах, дог прижимался к Жене и тяжело дышал. Ветер трепал ему уши - висячие, мягкие, они хлопали по щекам, и Женя придерживала их руками, хотя это ничем не помогало.
Дача Григория Семёновича - шесть соток, но двор просторный. Забор из штакетника, покрашенный зелёной краской. Яблони - три штуки, старые, все в белом цвету. Сарай. Домик - небольшой, из бруса, с крыльцом. Колодец.
Дога спустили из кузова. Он встал посреди двора, поднял голову и стал нюхать воздух. Женя стояла рядом и смотрела - пёс принюхивался, поворачивал голову, ловил запахи. Трава. Земля. Яблоневый цвет - сладковатый, густой. Что-то ещё, что собаки знают, а люди нет.
Потом он обошёл двор. Не торопясь, шагом, обнюхивая каждый угол. Забор - обнюхал. Сарай - заглянул внутрь. Крыльцо - понюхал ступеньки. Яблоня - задрал ногу, пометил.
Григорий Семёнович усмехнулся.
– Осваивается.
Дог дошёл до крыльца, развернулся и лёг. Вытянулся во весь рост - на траве, на воздухе, под яблоней. Вытянулся так, как в квартире не мог ни разу - полностью, от носа до кончика хвоста. Положил голову на лапы. Глаза прикрылись.
Женя увидела это и почувствовала, как защипало в носу. Здесь ему было хорошо. Она это видела - по тому, как он лежал, по тому, как расслабились его плечи, по тому, как хвост лежал свободно, не поджатый.
– Жень, – Григорий Семёнович стоял рядом. – Иди. Он привыкнет. Приезжай в воскресенье.
– А если он будет скулить?
– Не будет. Тут простор, воздух. Ему тут в сто раз лучше, чем в вашем коридоре. Я ему кашу в ведре сварю - нормальную, с костями. У меня на рынке знакомый мясник, обрезки по дешёвке отдаёт.
Женя кивнула. Подошла к догу, присела. Он открыл глаза, поднял голову. Она обняла его за шею, уткнулась лицом в гладкую шерсть. Пёс не шевелился. Она встала, пошла к калитке. За спиной - скулёж, негромкий, тонкий. Женя обернулась: дог встал и шёл к ней, и Григорий Семёнович придерживал его за ошейник.
– Иди, Жень, – повторил он. – Не оглядывайся. Так легче. И ему, и тебе.
Женя вышла за калитку. Закрыла. Пошла по дороге к папе и машине, не оглядываясь - как Григорий Семёнович сказал.
***
Неделя.
Дома стало тихо. Коридор пустой, вешалка на месте - Толя прибил её покрепче ещё при собаке. Людмила ходила по квартире свободно, не перешагивая через дога. Женя приходила из школы, обедала, делала уроки. Всё как раньше.
Только раньше в квартире был дог, и было тесно, и пахло псиной, и каша варилась кастрюлями - а теперь ничего этого не было, и квартира казалась слишком просторной. Пустой.
Людмила заметила первая. Сказала Толе вечером:
– Тихо тут как-то без него. Жутко даже.
Толя посмотрел на неё, но ничего не сказал. Вышел на балкон, закурил.
***
В воскресенье Женя поехала на дачу. На велосипеде - тридцать минут по просёлочной дороге, через поле, мимо берёзовой рощи. Солнце, пыль, стрекозы.
Подъехала к калитке, слезла. Постучала палкой по штакетнику.
Из-за угла дома вылетел дог. Не вышел - вылетел. На полной скорости, с разгону, и затормозил перед калиткой так, что земля из-под лап полетела. Встал на задние лапы, положил передние на верх калитки - и оказался выше Жени на голову. Скулил, мотал головой, хвост ходил ходуном.
Женя открыла калитку и зашла. Дог бросился к ней, ткнулся мордой в живот - чуть не сбил с ног. Она обхватила его за шею и засмеялась.
Григорий Семёнович вышел на крыльцо, вытирая руки о тряпку.
– Сидит - сидит, спокойный как удав. А тут учуял тебя за сто метров. Сорвался, как будто зверя увидел.
– Как он?
– Нормально. Прижился. Двор охраняет - чужих не пускает, но не кидается, просто стоит и смотрит. Мужик из соседней дачи зашёл - тот встал перед ним и загородил дорогу. Молча. Сосед попятился и ушёл.
Женя погладила дога. Он вертелся вокруг неё, тыкался мордой в руки, в колени, в карманы.
– Ест хорошо? – спросила она.
– Хорошо - не то слово. Ведро каши в день. С костями, с обрезками. У меня Семёныч с рынка мосол привозит - дог его полдня гложет, потом спит до вечера. Довольный.
Они сидели на крыльце и пили чай. Дог лежал у Жениных ног - на траве, под яблоней. Рёбра уже не торчали так отчаянно. Шерсть блестела.
– Только вот что, Жень, – Григорий Семёнович отставил кружку. – Зимовать тут ему нельзя. Домик не утеплён. Осенью я дачу закрываю и до весны не езжу. А он тут один не проживёт - замёрзнет. Мороз в январе до тридцати бывает.
Женя посмотрела на него.
– И что тогда?
– Буду искать. У меня знакомых много. Может, кто возьмёт. Ему дом нужен - нормальный, тёплый, с участком. Чтобы было где бегать и чтобы зимой не замёрз.
Женя кивнула. Посмотрела на дога. Он лежал с закрытыми глазами, и солнце светило ему на бок - белый, с чёрными пятнами, и пятна были как на географической карте, каждое своё, неповторимое.
«Найдётся, – подумала она. – Должен найтись. Не бывает так, что не найдётся».
***
Прошло ещё две недели. Женя приезжала на дачу каждое воскресенье. Дог всякий раз встречал её одинаково - вылетал из-за дома на полной скорости и вставал на задние лапы у калитки. Привыкнуть к этому было невозможно - всякий раз дух захватывало.
А потом Григорий Семёнович позвонил. Позвонил Толе на завод, как тогда.
– Толя. Есть мужик. Из Берёзовки. Павел. У него свой дом с участком и пристройка тёплая. Он давно дога хотел, именно дога - а тут я рассказал, он загорелся. Приедет в субботу посмотреть.
Толя пришёл вечером и рассказал Жене. Та побледнела.
– Его отдадут чужому?
– Жень, – Толя сел рядом. – Ему нужен дом. Нормальный. Не квартира, не дача, которую закрывают на зиму. Дом. С хозяином, который может его содержать. Ты же сама понимаешь.
Женя молчала.
– Его не отбирают, – сказал Толя. – Мы его пристраиваем. Это разное.
– Ты уже говорил.
– Потому что это правда.
Женя встала и ушла в комнату. Толя посмотрел на Людмилу. Та вздохнула.
– Правильно ты ей сказал, – тихо проговорила она. – Только от правильного не легче. Ей тринадцать лет. Она за него уже всё в жизни отдать готова.
***
В субботу Женя поехала на дачу. Толя отпросился с работы и поехал тоже - на автобусе до поворота, потом пешком.
На даче уже стоял пыльный «Москвич». Григорий Семёнович сидел на крыльце с незнакомым мужчиной. Тот был среднего роста, лет сорока, в рабочей рубахе, с загорелыми руками и спокойным, немного хмурым лицом. Павел.
Дог лежал в тени забора и смотрел на чужого.
– Вот он, – Григорий Семёнович кивнул на пса. – Мраморный. Чистокровный, по всему видать. Три года примерно. Характер спокойный, не агрессивный. Жрёт - за двоих, но дог, что ты хочешь.
Павел встал. Подошёл к собаке. Присел. Не протянул руку - просто сел рядом на траву и замер. Дог повернул голову, уткнулся носом ему в колено. Обнюхал. Потом руку.
Минута прошла. Две. Павел сидел, дог обнюхивал. Женя стояла у калитки, стиснув руки.
Дог поднялся. Шагнул к Павлу. И положил тяжёлую голову ему на колено.
У Жени перехватило горло. Она отвернулась и стала смотреть на дорогу.
Павел погладил пса по голове. Молча. Потом по шее. Потом по спине - провёл рукой, как это делал Григорий Семёнович при первом знакомстве. Профессионально, спокойно.
– Хороший, – сказал Павел. – Забираю.
Григорий Семёнович повернулся к Толе. Толя кивнул. Оба перевели взгляд на Женю. Та стояла спиной и молчала.
– Жень, – сказал Толя. – Подойди. Попрощайся.
Женя подошла. Дог поднялся навстречу, ткнулся мордой ей в руки. Она погладила его. Не обняла - сил не было на прощание с объятиями. Просто провела рукой по гладкой голове, по ушам, по шее.
– Ему хорошо у меня будет, – сказал Павел. Голос у него был негромкий, ровный. – Участок большой. Пристройка тёплая - туда на зиму. Мясо своё, с хозяйства. Жена привыкнет.
– Я знаю, – Женя кивнула. – Я вижу.
Павел помолчал, глядя на неё. Потом добавил:
– Хочешь - приезжай. Берёзовка рядом, пятнадцать километров. Автобус ходит по четвергам и субботам.
– Спасибо.
Дога погрузили в «Москвич». Пёс запрыгнул на заднее сиденье и сел, и его голова упиралась в потолок. Павел сел за руль, завёл мотор.
Машина поехала по просёлочной дороге. Женя стояла у калитки. Смотрела. Через заднее стекло было видно белую пятнистую голову - дог повернулся и смотрел назад.
Машина доехала до поворота. Свернула. Пропала за кустами.
Григорий Семёнович стоял рядом. Толя стоял рядом. Никто ничего не говорил.
Потом Григорий Семёнович хлопнул себя по коленям и сказал:
– Ну. Чаю?
***
Вечером дома. Людмила накрывала на стол - картошка, селёдка, хлеб. Женя сидела за столом, ковыряла вилкой картошку. В коридоре было тихо и пусто. Вешалка висела ровно, все крючки на месте.
Толя вошёл с балкона - пахло табаком. Сел за стол.
– Ну что, – сказал он. – Справились?
Женя кивнула.
Людмила поставила чайник на плиту. Газ зашипел, щёлкнула зажигалка.
– Хороший мужик этот Павел? – спросила она, ни к кому конкретно не обращаясь.
– Хороший, – ответил Толя. – Серьёзный. Дом у него, участок, своё мясо. Дога хотел давно.
– Ну и хорошо, – Людмила села. – Ешьте. Остынет.
Ели молча. Потом Женя отодвинула тарелку и сказала тихо:
– Пап. А он оглянулся.
Толя посмотрел на неё.
– Кто?
– Граф. Когда его увозили. Он в заднее стекло смотрел. На меня. Оглянулся.
Толя помолчал. Потом положил руку ей на плечо. Людмила отвернулась к плите и стала протирать кружки.
За окном темнело. Тополя за домом стояли неподвижно - ветра не было. Из открытой форточки тянуло тёплым вечерним воздухом, и откуда-то снизу, со двора, доносился смех - чьи-то дети играли допоздна, пока не загонят.
Женя убрала со стола, вымыла посуду. Потом заглянула в коридор. Постояла. Коридор был пустой. Два шага в длину, полтора в ширину. И никого.
Она зашла в комнату, легла. Рядом с кроватью, на полу, было пусто - ни дыхания, ни тепла, ни тяжёлой головы, которую можно погладить, свесив руку.
«Он оглянулся, – думала Женя. – Значит, запомнил. Значит, я правильно сделала. Мы все правильно сделали - мама, папа, Григорий Семёнович, Павел. Все».
Она повернулась на бок. За окном зажглись фонари, и свет от них лёг на пол длинными жёлтыми полосами.
Завтра четверг. Автобус до Берёзовки ходит по четвергам.
Как вам история?
Она основана на реальных событиях из детства моей мамы🥰