Часть 11. Глава 114
Они углубились в редколесье, которое на карте выглядело как безобидный зеленый массив, а в реальности оказалось лабиринтом из оврагов, заросших колючим кустарником. Склон одного из них группа преодолевала особенно долго. Кедр несколько раз останавливался, поднимая сжатый кулак вверх, и вся цепочка замирала, превращаясь в неподвижные изваяния. В эти минуты тишина давила на уши сильнее, чем рокот тяжёлой бронетехники.
Бушмарин в такие минуты слышал только стук собственного сердца – тяжелый, гулкий, отдающийся в висках, – и собственное дыхание, которое казалось оглушительно громким. Он старался дышать через нос, медленно, как учили когда-то на сборах по выживанию, но воздуха все равно не хватало, и хотелось сделать судорожный вдох ртом.
В очередной такой остановке, когда группа присела на корточки, вжимаясь в склон оврага, сзади почти беззвучно возник Дрозд. Бушмарин почувствовал его присутствие не слухом, а какой-то древней, атавистической тревогой затылка. Дрозд тронул его за плечо двумя пальцами – жест, означающий «внимание», – и показал знаком: поправить ремень автомата. Лавр Анатольевич опустил взгляд: ремень действительно перекрутился и теперь впивался в шею, пережимая сонную артерию. Отсюда и шум в ушах. Он кивнул, благодаря, и аккуратно, стараясь не делать резких движений, поправил ремень. Сразу стало легче. Кровь прилила к голове, мир в монокуляре перестал плыть.
Спустя час такого марша, когда от напряжения начали ныть мышцы бедер и поясница, они вышли к сухому руслу. Оно оправдывало свое название – на дне не было ни капли воды, лишь потрескавшаяся корка ила, испещренная следами мелких животных, да гладкие, отшлифованные когда-то водой камни. Здесь идти стало проще: не нужно было продираться сквозь кусты и уворачиваться от веток. Но именно здесь Кедр усилил бдительность. Русло – естественная дорога, и любой дурак с той стороны понимает это не хуже их.
Группа двигалась по самому дну, там, где тень от берега, отбрасываемая лунным светом, была гуще всего. Бушмарин уже начал втягиваться в ритм этого бесконечного, монотонного движения, когда впереди снова взлетела рука Шороха, но на этот раз жест был другим – резкий взмах ладони: «Воздух».
Все мгновенно попадали на землю. Бушмарин рухнул на колени, больно ударившись о камень, но даже не поморщился, прижимаясь грудью к холодной земле. Где-то высоко и далеко, на грани слышимости, возникло низкое, утробное жужжание. Не комар и не муха – так гудит только электрический мотор, поднимающий в небо разведывательный аппарат. «Птичка», – мелькнуло в голове.
Звук приближался, нарастал, заполняя собой все пространство над руслом. Лавр Анатольевич зажмурился, хотя в этом не было никакого смысла. Ему казалось, что эта механическая стрекоза висит прямо у него над головой, разглядывая его сквозь линзы камер. Он даже представил, как оператор по ту сторону фронта сейчас приближает картинку, щелкает мышкой, ставит метку на карте: «Цель. Группа. Количество – шесть». А потом тишину разорвет свист минометной мины. Или дрон сам спикирует вниз и взорвётся, густо осыпая пространство поражающими элементами.
Жужжание продержалось над ними с минуту, потом начало удаляться, смещаясь к западу, и наконец стихло. Прошло еще минуты две, прежде чем Шорох поднялся, отряхивая колени. Бушмарин последовал его примеру. Сердце колотилось, но руки, как он с удивлением отметил, не дрожали. «Хорошо, – сказал он сам себе. – Первый экзамен сдан».
– «Баба Яга» или просто разведчик? – шепотом спросил Гек, когда группа снова сбилась в кучу у большого куста
– Мозги есть у них, судя по высоте. Просто корректировщик, – ответил Кедр. – Но тихо себя вел. Могли и не заметить. Движение только по одному. Дистанция двадцать метров. Ускоряемся. Нас уже ищут.
И они побежали. Это был не спринтерский бег, а особый, «волчий» аллюр – низко пригибаясь к земле, стараясь не попадать на освещенные луной участки. Медицинский рюкзак придавливал Бушмарина к земле, содержимое его, если хорошенько вслушаться, неприятно шуршало внутри, несмотря на все ухищрения Линзы. Дыхание сбилось на третьей минуте. Воздух с хрипом вырывался из легких, монокуляр запотел изнутри от жара лица.
Он бежал, уже не видя ничего, кроме спины Кедра впереди. «Не отставать, не отставать, не отставать», – эта мантра стучала в висках вместо пульса. Лавр Анатольевич чувствовал, как начинает гореть левая пятка – пластырь, видимо, отклеился или сполз. Но боль была где-то далеко, на периферии сознания, как радиопомехи, когда пытаешься настроить радиостанцию на нужную волну.
Остановились только через полчаса у ориентира «одинокий дуб». Дерево было огромным, корявым, расщепленным молнией много лет назад, но цепляющимся за жизнь на краю оврага. От него осталось поворачивать к кирпичной кладке. Кедр дал команду «Привал. Три минуты».
Бушмарин сел на землю, прислонившись к стволу дуба, вытянув ноги. Он стащил с лица маску и монокуляр, чтобы вдохнуть полной грудью ночной воздух. Дрозд возник рядом так же бесшумно, как и всегда. Без лишних слов сунул в руку военврача тюбик с чем-то сладким.
– Ешь, – коротко приказал он. – Сахар. Еще бежать.
Лавр Анатольевич послушно выдавил в рот вязкую, приторную массу. Это оказалась какая-то энергетическая паста с фруктовым вкусом. Сладкое обожгло горло, но через минуту он действительно почувствовал, как отступает туман усталости, и руки перестают ныть от перенапряжения.
– Спасибо, сударь, – сказал одними губами.
Дрозд ничего не ответил, лишь кивнул на его берцы:
– Пластырь поправь. Далеко не уйдёшь, – и растворился в темноте, уходя на свой пост в замыкание. Бушмарин, превозмогая боль в пояснице, наклонился и быстро, на ощупь, разулся, стянул носок, переклеил отставший край лейкопластыря на пятке. Носок пропитался влагой. То ли пот, то ли сукровица. «Терпи, господин штабс-капитан, – мысленно приказал он себе. – Там его высокопревосходительство с открытым переломом лежит, а ты про мозоли думаешь».
После истечения отведённого времени Кедр подал знак рукой – построиться. До точки оставалось около полукилометра. Дальше начиналась зона визуальной видимости противника.
Останки кирпичного коровника выглядели, как декорация к фильму ужасов. Стены, зияющие провалами окон, заросли сорняками, крыши не было вовсе. Но именно здесь, согласно данным дрона, находилось единственное мертвое пространство, где можно было развернуть наблюдательный пункт перед последним рывком к месту падения вертолета. Группа рассредоточилась по периметру. Баржа залег у пролома в стене, выставив ствол пулемета. Гек взял под контроль южное направление. Шорох ушел вперед, к небольшой рощице, за которой начиналась открытая поляна с обломками.
Бушмарин сидел на корточках у холодной печной трубы. Он снова проверил медицинский рюкзак. На этот раз тщательнее, засовывая руку в каждый карман, чтобы наощупь вспомнить, где что лежит. Турникеты. Два. Спереди. Шприцы-тюбики с обезболивающим. В левом нагрудном. Бинты, гемостатическая губка, израильский бандаж. Пакет с перевязочным материалом. Шины складные. Фонарик налобный с красным фильтром. Ножницы тактические. Все было на месте. Он застегнул клапан и прикрыл глаза.
Кедр опустился рядом на колено. Его лицо, перечеркнутое тенями в тусклом свете луны, пробившейся сквозь облака, казалось высеченным из серого гранита.
– Шорох вышел на визуальный контакт, – произнес он почти шепотом. – Вертолет в двухстах метрах. Птичка лежит на брюхе, хвостовая балка отдельно. Тихо. Движения не наблюдал. Это плохо. Либо Рукав уже… того, либо они затаились, и тогда есть шанс на засаду.
– Либо «трёхсотый» без сознания, и адъютант не в состоянии подать сигнал, – тихо добавил Бушмарин.
– Либо так. Сейчас идем мы втроем: я, ты, Дрозд. Остальные здесь, в группе прикрытия. Если начнется стрельба, Гек и Баржа отвлекут на себя. У нас будет максимум три минуты, чтобы вытащить Рукава. Потом они накроют квадрат из АГС. По-другому никак. Готов?
– Готов, господин майор.
Кедр встал. Бушмарин последовал его примеру. Они выскользнули из руин коровника и, пригибаясь, побежали к кустам, где ждал Шорох. Трава здесь была высокая, мокрая от росы, она хлестала по рукам, оставляя на ткани камуфляжа темные разводы. Шорох указал пальцем: видишь?
Сквозь ветки кустарника Бушмарин разглядел, наконец, то, ради чего они проделали этот путь. Вертолет лежал, зарывшись нижней частью кабины в землю, словно гигантская подстреленная стрекоза. Лопасти несущего винта разлетелись по поляне, одна торчала из земли, как обелиск. Но взгляд военврача сразу выхватил хвостовую балку, отброшенную взрывом или ударом на десяток метров в сторону. Под ней, по описанию, должен был находиться Рукавишников. Однако никакого движения там не наблюдалось. К тому же в том месте росла высокая трава, почерневшая с прошлого года, и к ней уже добавилась свежая, вылезшая из-под земли за последние две недели, когда весна наконец вступила в свои права.
– Ждите здесь, – скомандовал Кедр Дрозду. – Если что, прикрываешь. Мы с Гусаром вперед. Шорох, назад, к группе. Держите коридор.
Шорох исчез так же быстро, как и появился. Бушмарин и Кедр, пригнувшись, почти ползком двинулись через открытое пространство. Двести метров до обломков показались Лавру Анатольевичу двумя километрами. Каждый шаг отдавался шорохом, который, казалось, слышен на той стороне фронта. Колючий кустарник царапал щеку, но он не обращал внимания. В голове была только одна мысль: «Только бы живой. Только бы не зря».
Они достигли хвостовой балки. Запах ударил в нос резкий, тошнотворный – смесь керосина, горелой проводки и чего-то сладковатого, что Бушмарин как врач опознал мгновенно: запах разлагающейся плоти. Члены экипажа и бойцы охраны, кому не повезло. Времени скорбеть не было. Он скользнул под балку.
Генерал-майор Рукавишников лежал на боку, подложив под голову руку. Глаза его были открыты, но взгляд – мутный, устремленный в одну точку перед собой. Рядом, привалившись спиной к куску обшивки, сидел молодой мужчина лет тридцати – адъютант. Лицо белое как мел, губы обветрены. Он часто и поверхностно дышал, но при появлении людей попытался приподнять пистолет.
– Свои, – коротко бросил Кедр, стремительно приблизившись и, прежде чем офицер успел сделать выстрел, отведя ствол пистолета в сторону.
Бушмарин уже опустился на колени перед генералом. Фонарик с красным светом он включил, не раздумывая – здесь, под балкой, свет экранировался, и со стороны его было не видно. Первичный осмотр занял пару минут. Зрачки на свет реагируют вяло, но реагируют. Пульс на сонной артерии нитевидный, частый. Дыхание поверхностное. Живот напряжен, болезненный при пальпации в левом подреберье – внутреннее кровотечение, скорее всего, разрыв селезенки. Правая голень: открытый перелом обеих костей. Кость вышла наружу, разорвав ткань брюк. Обугленная, грязная. Вокруг раны – начинающийся отек, но крови почти нет. Странно.
– Жгут наложен, – подал голос адъютант. Он говорил с трудом, каждое слово давалось ему болью в сломанном позвоночнике. – Боец охраны… перед тем как уйти за помощью… он наложил. Но не вернулся. Три часа уже.
Бушмарин взглянул на импровизированный жгут из ремня и палки. Наложен был бездарно, передавлены вены, но артерии, видимо, пережаты недостаточно. Потому и отек. И время. Жгут стоит больше трех часов. Нога обречена. Вопрос в том, выживет ли пациент.
– Господин генерал-майор, – тихо произнес Бушмарин прямо в ухо Рукавишникову. – Вы слышите меня? Я майор медицинской службы Бушмарин. Сейчас я окажу вам помощь. Будет больно. Потерпите.
Веки генерала дрогнули. Взгляд попытался сфокусироваться на лице склонившегося над ним человека. Сухие, потрескавшиеся губы шевельнулись.
– Адъютанта… сначала, – прошелестел он. – Приказываю…
– Молчите, ваше высокопревосходительство, – оборвал его Лавр Анатольевич, доставая шприц-тюбик. – Здесь я решаю, кому первым. Сейчас введу вам обезболивающее и сниму жгут. Иначе потеряете ногу.
Он вколол препарат прямо через ткань брюк в бедро. Генерал даже не дернулся – болевой шок притупил все остальные ощущения. Затем Бушмарин достал турникет, быстро и умело наложил его выше колена, на границе верхней и средней трети бедра, туго затянул вороток. И только после этого ослабил, а затем и снял самодельный жгут. Кровотечения не было. Хорошо. Но время упущено. Пальцы на ноге уже холодные, синюшные.
– Кедр, – позвал он. – Носилки.