Часть 11. Глава 113
– Какая фаза луны? – спросил Шорох.
– Убывающая. Восход в два тридцать. К моменту выхода будет темно. Приборы ночного видения у всех, кроме Гусара. Ему выдали монокуляр, пусть привыкает.
– Погода?
– Облачно, без осадков. Ветер северо-западный, три метра в секунду. Запах и звук разносить будет в нашу сторону, это плюс. Но шум шагов по сухой прошлогодней листве – минус. Идем медленно. Расчетное время до точки – четыре часа.
– Что с минной обстановкой? – спросил Гек, не переставая трогать языком внутреннюю сторону щеки.
– По данным разведки, квадрат чистый. Но данные трехдневной давности. Так что идем след в след. Первым – Шорох, у него чуйка. За ним – я. Потом Гусар. Замыкающие – Баржа и Дрозд. Гек – в середине, прикрываешь врача. Линза остается на базе, он корректировщик, будет за нами с дрона наблюдать.
Бушмарин слушал молча, стараясь запомнить каждую деталь. Карта была достаточно подробная, чтобы видеть изгибы горизонталей, обозначающих овраги и высоты. Он мысленно отмечал ориентиры, которые называл Кедр: сухое русло, одиночный дуб на развилке, остатки кирпичной кладки бывшего коровника.
– Гусар, – обратился к нему Кедр, – твоя задача. Первое: дойти без приключений на пятую точку. Второе: оценить состояние генерала на месте. Для секретности его обозначение будет… Рукав. Если транспортабелен – стабилизировать и готовить к переноске. Если нет – обеспечить жизнедеятельность до прорыва основной эвакуационной группы. У тебя будет максимум пятнадцать минут на осмотр и принятие решения. Инструмент и препараты – в рюкзаке, который тебе собрал Линза. Обезболивающее, кровоостанавливающее, перевязочный материал, шины. Чего не хватит – импровизируй. Ты же врач.
– Пятнадцать минут недостаточно для полноценного осмотра и оказания помощи при сочетанной травме, – заметил Бушмарин.
– Значит, уложишься, – отрезал Кедр. – Больше времени у нас не будет. Если начнется стрелковый бой, мы даже пятнадцать минут не продержимся. Нас фэпивишками забросают, даже приближаться не станут. Уходить придется быстро.
Лавр Анатольевич ничего не ответил. Он понимал логику командира. Пятнадцать минут в серой зоне – это не клинический прием в стационаре, где можно разложить инструменты, помыть руки, провести пальпацию, назначить дополнительные исследования. Это конвейер: кровь остановил – обезболил – зафиксировал – понес. Остальное потом, если доберёшься до эвакуационного взвода.
Кедр продолжил разбор маршрута, уточняя детали для каждого бойца. Говорил он негромко, но каждое слово звучало весомо, без лишних эмоций. Видно было, что люди перед ним понимают его с полуслова, а он понимает их. Между ними существовала какая-то особая связь, выработанная долгими месяцами совместной работы в условиях, где цена ошибки – жизнь.
Бушмарин чувствовал себя чужим в этом кругу. И дело было не только в его манере речи, над которой посмеивались Дрозд и Линза. Дело было в самом ритме существования этих людей. Они двигались иначе – более экономно, без лишних жестов. Говорили короче. Смотрели не в глаза, а чуть в сторону, словно постоянно удерживали периферийным зрением всю комнату. Даже сидели так, чтобы в любой момент встать одним движением, не опираясь на руки, не меняя положения ног.
Кедр закончил инструктаж и отпустил группу готовиться к выходу. Бойцы разошлись по дому – кто проверять снаряжение, кто досыпать оставшиеся минуты, кто просто сидеть молча, глядя в стену и думая о своём. Бушмарин остался у стола, разглядывая карту.
– Вопросы есть? – спросил Кедр, заметив, что военврач не уходит.
– Есть один, господин майор. В вашем подразделении наверняка есть свой медик. Но почему-то я его здесь не наблюдаю. Отлынивает от выполнения опасного задания?
Кедр посмотрел на него. Взгляд у него был тяжелый, но не враждебный – скорее, оценивающий, как смотрят на незнакомый инструмент, пытаясь понять, на что он годен.
– Наш медик погиб позавчера. Осколочное в голову. Даже пикнуть не успел, сразу наповал, – произнёс он.
– Простите, я не знал, – сказал Бушмарин.
– Не извиняться. Мы здесь не в бирюльки играем. Каждый знает, на что подписывался, когда шёл служить в армейский спецназ. Ты лучше скажи: у тебя руки не дрожат под огнем?
– Не имел возможности проверить.
– Значит, сегодня проверишь, – Кедр встал, давая понять, что разговор окончен. – Отдыхай пока. Выход через четыре часа. Советую поспать. Потом такой возможности может не быть долго.
Бушмарин кивнул и вышел из комнаты. В коридоре он наткнулся на Дрозда, который сидел на корточках, прислонившись спиной к стене, и чистил автомат. Движения его были механическими, отточенными до автоматизма: отсоединить магазин, проверить патронник, оттянуть защелку крышки ствольной коробки, вынуть затворную раму, протереть, смазать, собрать обратно. Все это он проделывал, глядя в одну точку на противоположной стене, словно руки жили отдельной от мозга жизнью.
– Нашел где пристроиться? – спросил Дрозд, не поднимая глаз.
– Еще нет, – ответил Гусар просто, хотя в госпитале, если бы так к нему обратился какой-нибудь санитар, наверняка заставил бы встать по стойке смирно и отчитал за несоблюдение субординации и фамильярный тон.
– Иди в дальнюю комнату, там топчан. Одеяло пыльное, но это неважно. Главное – горизонтально.
Бушмарин прошел в указанную комнату. Там действительно стоял топчан – узкий, с продавленным матрасом и серым одеялом, от которого пахло пылью и чем-то кисловатым. Он лег, не раздеваясь, положив автомат рядом на пол. Потолок над ним был оклеен старыми газетами, пожелтевшими и отставшими по углам. Газеты были еще мирного времени – с фотографиями улыбающихся людей, рекламой стирального порошка, программой телепередач на неделю. Кажется, в этой комнате кто-то собирался клеить обои прямо на потолок. Лавр Анатольевич знал, что некоторые люди так делают, но всегда считал подобное глупостью: проще сделать подвесной, нежели лепить бумагу у себя над головой, стараясь, чтобы ровно и рискуя свернуть шею при падении со стремянки.
Он закрыл глаза и попытался заснуть. Но сон не шел. Вместо него приходили обрывки мыслей, не связанных друг с другом. Он думал о генерале Рукавишникове, которого видел один раз в жизни – на каком-то совещании, где тот выступал с докладом. Генерал тогда говорил о необходимости усиления медицинской службы в зоне боевых действий, о нехватке квалифицированных кадров, о том, что санитарные потери растут. Теперь он сам стал частью этой статистики.
Думал о том, правильно ли собрал медицинский рюкзак. Вспоминал, положил ли Линза кровоостанавливающие жгуты-турникеты или только бинты. При сочетанных травмах жгут – первое дело. Наложил, записал время, и можно заниматься остальным. Если забыли – придется импровизировать, использовать ремень, обрывок ткани, что угодно. «Хотя нет, всё-таки положил, по нему видно, – боец опытный», – рассудил Лавр Анатольевич.
Думал о словах Кедра про тень. «Становишься моей тенью». Хорошая метафора, но физически невыполнимая. Тень не имеет веса, не издает звуков, не оставляет следов. Человек – оставляет. Дышит, потеет, спотыкается, кашляет, чихает. Боится, наконец, и страх невозможно спрятать – он проступает в микродвижениях, в расширенных зрачках, в изменившемся ритме дыхания и сердцебиения. Опытный противник даже наблюдая посредством дронов, считывает эти признаки мгновенно.
Он перевернулся на бок. Под ребро уперся подсумок с гранатой. Металл давил сквозь ткань разгрузки, напоминая о себе. Бушмарин поправил, чтобы не мешал, и снова закрыл глаза. Четыре часа. Двести сорок минут. Четырнадцать тысяч четыреста секунд. Достаточно, чтобы выспаться и даже передумать. Хотя нет, второе уже невозможно. Колонна уехала, он остался здесь, в доме с выцветшими обоями и газетами мирного времени на потолке. Обратной дороги нет. Есть только вперед – в серую зону, где лежит раненый генерал, и где каждая секунда промедления уменьшает его шансы дожить до эвакуации.
К тому же Лавр Анатольевич понимал, отчего здесь оказался, – это искупление. Нет, он не чувствовал себя виноватым за дуэль с Романцовым. Поступил, как ему велел долг офицерской чести. Если бы прямо сейчас Олег Иванович, как тогда, снова наговорил ему всякого, Бушмарин опять достал бы перчатку и швырнул ему в лицо. Теперь капитан думал лишь о том, что хорошо бы всё-таки вернуться живым и невредимым. А не пострадать, как коллега хирург Михаил Глухарёв, который мало того, что стал инвалидом, так ещё получил и новое ранение. Правда, теперь он практически выздоровел, и Романцов последнее время хлопотал, чтобы хирурга оставили на службе. Соболев его в этом поддерживал: Глухарёв – специалист очень хороший, такие в госпитале на вес золота.
Где-то в глубине дома хлопнула дверь. Послышались шаги – тяжелые, размеренные. Кто-то прошел по коридору, затих. Потом зазвучал приглушенный голос – Баржа что-то говорил Шороху, неразборчиво, сквозь стены доносились только отдельные гласные звуки. Снова тишина. Потом короткий смешок, и опять тишина.
Бушмарин лежал и смотрел в газетный потолок. Буквы расплывались в полумраке, складываясь в кричащие заголовки: «Счастливое детство», «Урожай», «Новый маршрут». Слова из другой, мирной жизни, которая продолжалась где-то там, за линией фронта. Он не заметил, как уснул. Сон пришел внезапно, без видений, как провал в темноту. А когда проснулся от того, что кто-то тронул его за плечо, в комнате было уже совсем темно, и только в коридоре горел тусклый свет фонаря, прикрытого газетой.
– Гусар, подъем, – голос Дрозда звучал негромко, но настойчиво. – Выходим через пятнадцать минут. Проверь снаряжение, попей воды, оправься, если надо. Потом такой возможности долго не будет.
Бушмарин сел на топчане, спустил ноги на пол. Тело затекло от неудобной позы, в шее что-то неприятно хрустнуло. Он встал, поправил разгрузку, подтянул лямки рюкзака. Повесил автомат на груди, стволом вниз – привычное положение для длительных переходов, вышел в коридор. В доме царило то особое предвыходное оживление, когда каждый занят последними приготовлениями, и никто не произносит лишних слов. Шорох затягивал шнурки на берцах, используя какой-то свой особый узел, позволявший быстро ослабить или затянуть обувь. Гек проверял магазины, постукивая каждым по столу, чтобы патроны улеглись ровнее. Баржа стоял у выхода, уже полностью снаряженный, и смотрел в темноту за дверью, словно пытаясь разглядеть там то, что ждало их впереди.
Кедр появился последним. На Бушмарине его взгляд задержался чуть дольше. Он поправил лямку медицинского рюкзака на плече врача, сдвинул ее немного выше, чтобы не пережимала сосуды.
– Не отставай, – сказал он. – И помни: действуешь, как мой клон.
– Я помню, – ответил Бушмарин.
– Так, а теперь попрыгали.
Вся группа несколько раз оттолкнулась от пола. Майор удовлетворённо кивнул: ни у кого ничто не звенело и не бряцало.
Они вышли из дома гуськом, один за другим, и растворились в ночной темноте, которая пахла сырой землей, раскрывающейся весенней листвой и чем-то еще – едва уловимым, тревожным, похожим на запах пороха после выстрела.
Ночь приняла их не сразу. Сначала была короткая полоса света от двери, прямоугольником упавшая на землю, потом – темнота. Бойцы включили ПНВ. Бушмарин шел третьим, как и было велено, стараясь ступать точно в след идущего впереди Кедра. Это оказалось сложнее, чем он предполагал. Майор двигался на удивление бесшумно для человека его комплекции – не как слон в посудной лавке, а как большая хищная кошка, перетекающая с места на место. Под его берцами не хрустела ни одна ветка, он каким-то неведомым чутьем выбирал места, где земля была мягкой, а листва уже превратилась в труху.
Шорох, шедший головным дозором, и вовсе казался призраком. Лавр Анатольевич несколько раз терял его из виду в колеблющейся пелене приборов ночного видения, и лишь легкое колебание воздуха метрах в тридцати впереди подсказывало, что группа не одна. Монокуляр, выданный Бушмарину, крепился на шлеме и давал странную, плоскую картинку, лишенную глубины. Ветки деревьев казались нарисованными тушью на зеленоватом стекле, корни – змеями, застывшими в броске. Идти так было непривычно, глаз быстро уставал фокусироваться, приходилось постоянно моргать здоровым глазом, чтобы не потерять равновесие.