Глава 1. Подпись
Машинка стояла на том же месте, что и при Павле, — на краю письменного стола, у окна. «Москва», тёмно-зелёная, с западающей буквой «ю». Павел двадцать лет собирался её починить и так и не починил. Теперь и чинить было некому.
Нина Аркадьевна заправила лист, покрутила валик и посмотрела на пустую страницу. За окном было уже темно, хотя ещё только шесть. Октябрь всегда так — не успеваешь оглянуться, и день съеден.
– «Дорогая Люся», – напечатала она вслух.
Буква «ю» западала, как и раньше. Нина привычно додавливала её пальцем. Ей нравилось это – как разговор с вещью, которая знает тебя.
Письмо в Ярославль, подруге по институту. Письма бумажные, на конверте — штамп, марка. Люся любила письма "по старому", говорила, что иначе не чувствует, что её помнят.
Нина успела напечатать полстраницы, когда в прихожей щёлкнул замок.
– Мам, это я.
Артём был без Вероники. Это она отметила сразу — последние полгода они приходили только вместе, и было в этом что-то неприятное, как на приёме у врача вдвоём.
– Ужинал?
– Ужинал.
Он прошёл на кухню, налил себе чаю. Крупный, сорокадвухлетний, с мальчишеской шеей, которая всегда выглядела незащищённой, сколько бы он ни набрал веса. У Нины сжалось что-то под рёбрами — это была её привычная реакция на сына уже лет тридцать пять. С той самой минуты, как она увидела эту шею над воротником первой формы.
---
Она вспомнилось — сентябрь, девяносто первый, линейка, Артёмка держит её за руку и говорит: «А ты постоишь здесь? Пока меня не отведут?» И она стояла. Долго стояла, даже когда их всех увели.
---
– Мам, – сказал он с кухни. – Надо поговорить.
Она выдернула лист из машинки. Не хотелось, чтобы Люсино имя оставалось на столе при этом разговоре.
Артём присел рядом, обеими руками держа чашку. Лицо у него было такое, каким оно бывало в школе, когда он что-то набедокурил и надо было сознаваться. Только этот мальчик был теперь взрослый, с проседью, и набедокурил, очевидно, крупно.
– У нас с Вероникой ипотека, ты знаешь.
– Знаю.
– И там… в общем, мы считали. Если что-нибудь случится, – он замялся, – ну, не дай бог, с тобой. Квартира пойдёт через наследство. Это полгода. Госпошлина. Нотариус. Иногда и суд, если всплывают какие-то претензии со стороны.
– Какие претензии?
– Любые. Мам, я юрист, лучше знаю.
Он был риелтор. Нина часто путалась — то ли юрист, то ли агент, то ли и то и другое. Он объяснял, она кивала.
– В общем, чтобы не было мороки, люди обычно оформляют дарственную. Заранее. Это чистая формальность. Ты живёшь, всё как прежде, ничего не меняется.
– Тёма, – сказала она. – Здесь всё как было. Папины книги, моя машинка. Я хочу, чтобы оставалось.
– Так и останется.
– Ты так говоришь, будто меня здесь уже нет.
Артём поднял глаза. В них было что-то больное.
– Мам, ну не начинай. Я же о тебе забочусь. Ты одна, восьмой этаж, мало ли что. Если я документально всё закрою — я за тебя спокойный. Понимаешь?
Она понимала, что именно это он хотел бы, чтобы она поняла. А не то, что было на самом деле.
– А пункт про пожизненное проживание?
Он махнул рукой.
– Мама, это анахронизм. Так только бабушки в девяностые делали, когда ждали подвоха от риелторов. Ты же мне доверяешь.
Она помолчала.
– Я подумаю.
– Думай. Только в июне у меня ставка пересматривается. Если мы сдаём документы, банк видит, что у меня собственность в активе, и меняет условия. Это серьёзные деньги, мам. Очень серьёзные.
Нина посмотрела на машинку. Буква «ы» западала уже давно, ещё до ухода Павла. Он всё говорил: в субботу, в субботу, починю. И не дожил ни до одной субботы.
– Хорошо, – сказала она. – Раз тебе надо.
Артём выдохнул так, что чашка дрогнула в его руке.
– Спасибо, мам.
Он обнял её. От него пахло его мальчишеским потом из-под пиджака, как в школьные годы после физкультуры. Ей стало нехорошо.
---
Нотариус был на Малой Бронной, в конторе с табличкой «Витренко и партнёры». Молодая женщина с выщипанными бровями читала бумаги так быстро, будто знала их наизусть.
– Вы в здравом уме и твёрдой памяти?
– Да.
– Препараты принимаете?
Нина открыла рот, чтобы ответить, но Артём чуть опередил:
– Мама, это формальный вопрос.
– Снотворное, – сказала Нина. – На ночь. С весны. Врач выписал.
Нотариус продолжала смотреть на нее. Нина сказала название.
Нотариус что-то отметила. Вероника, сидевшая сбоку, едва дёрнула Артёма за рукав. Нина увидела.
– Это стандартное снотворное, – сказала нотариус. – Вас оно не дисквалифицирует.
Нина подписала. Ручка была тяжёлая, с золотым пером. На секунду ей показалось, что рука у неё чужая — не её подпись вышла, а чья-то, помладше, похожая на подпись школьницы Нины Лещинской, которой она уже полвека не была.
Когда они вышли, Артём сказал:
– Мам, ты молодец. Правда.
Вероника улыбнулась. У неё были ровные зубы — она исправила их в тридцать пять, за большие, как говорил Артём, деньги. Когда она улыбалась, Нина всегда вспоминала, сколько это стоило.
– Нина Аркадьевна, вы теперь вообще ни о чём не думайте. Мы всё берём на себя.
Нина кивнула. Ей хотелось домой.
---
Дома она села за машинку и заправила новый лист. «Дорогая Люся» напечатала ещё раз — первая страница лежала смятая в кармане пальто. Рука не слушалась. Западающую «ю» она в этот раз забыла додавить, и слово «Л ся» без нее. Она оставила так.
– Л ся, сегодня я подписала дарственную на квартиру. Сыну. Артём говорит, это формальность. Не знаю, зачем пишу тебе об этом. Может, чтобы где-то осталось.
Она не стала дописывать. Вытащила лист, но не выбросила. Сложила и положила в ящик стола, под Пашины очки.
---
Вероника приехала с ремонтными рабочими в середине июля. Без предупреждения. Нина открыла дверь — за Вероникой двое мужчин в синих комбинезонах с инструментами.
– Я же говорила, – сказала Вероника.
– Не говорила.
– Артём говорил. Мам, ну вы что.
– Мам она выдавила из себя не так давно. До дарственной была – Нина Аркадьевна. Это слово шло ей плохо, как чужая шапка.
– Мы немножко освежим. Обои, потолок. Вам в пыли жить не полезно, так что поживите недельку у нас.
У «нас» был дом в Подмосковье, в сорока минутах езды, если без пробок, которых там никогда не бывает. Нина знала эту дорогу наизусть — раньше её возил Павел.
– А книги?
– Накроем плёнкой.
Неделя растянулась на две. Когда Нину привезли обратно, квартира была другая. Обои светло-серые, гладкие, холодные. Люстры на месте Павловой с рожками — плоский круг света. Книжные шкафы из кабинета — не было. Вместо них — открытые полки с какими-то вазами.
– А папины книги?
– Часть в коробках, на балконе. Часть я отвезла к нам — у нас в библиотеке места больше. Вы всегда можете прийти посмотреть.
Нина прошла в свою комнату. Кровать осталась. Тумбочка осталась. Пишущая машинка стояла на своём месте, на краю стола. Ей дали уцелеть — Нина догадалась, что Артём специально попросил.
На машинке лежал лист. Видимо, никто не заметил.
– Люся, сегодня я подписала дарственную…
Нина забрала лист и спрятала его в ящик с очками Павла, снова.
---
Тамара Игнатьевна зашла в конце июля.
Она жила в этом же подъезде, этажом ниже, с девяностого года. В прошлом — учительница литературы в сто тридцать пятой. Высокая, сутулая, с тонкими руками и детским смешком, неуместным в её семьдесят два года.
– Нина, у вас ремонт, – сказала она, заходя. Она всё видела.
– У меня уже нет.
– В каком смысле?
– У Тёмы.
Тамара Игнатьевна остановилась посреди коридора, обвела стены глазами. У неё было такое лицо, какое бывает у человека, решающего задачу, которую ему подсунули не вовремя.
– Ты подписала?
– Подписала.
– С правом проживания?
– Он сказал, это анахронизм.
Тамара Игнатьевна ничего не сказала. Прошла на кухню, села. Нина поставила чайник. Они молчали минут пять — за это Нина её всегда любила. С Тамарой Игнатьевной можно было молчать.
– Нина, – сказала она. – Если что — я дома.
– Что «если что»?
– Если что. Ты поняла.
Нина не поняла. Но фразу запомнила.
---
В конце августа Артём привёз идею насчёт дачи.
– Мам, послушай. Бабы-Лизин дом. В Тверской. Ты же там в детстве лето проводила?
– Один раз.
– Ну, проводила же. Мы его привели в порядок. Печку сложили новую. Огород у Валентины соседки — она помогает. Тебе там воздух, покой.
– До какого?
– Ну, до осени. Пока в Москве жара. Тебе с твоим давлением.
Она согласилась. Была уставшая. В квартире стало жить плохо — Вероника заходила часто, открывала шкафы, перекладывала. Один раз спросила: «А этот шарф вам правда нужен? Вы в нём не ходите». Шарф был папоротникового цвета, Павел подарил на их годовщину. Нина вспомнила его пальцы, когда он прикалывал шарф булавкой к её пальто, чтобы не сдуло. Пальцы были холодные, он всегда мёрз.
Она взяла шарф. И машинку — настояла. Артём сначала сказал «не тащи тяжесть», потом согласился. Вероника при этом разговоре молчала, но смотрела так, что Нина потом ночью проснулась и долго не могла заснуть.
---
Дорога до деревни была четыре часа. Машинку Артём поставил в багажник, обернув пледом.
Нина смотрела в окно. Шоссе, поля, берёзы. Она думала о Павле — он всегда садился за руль и всегда забывал поесть, и к обеду становился раздражительным, и она везла с собой бутерброды. У Артёма бутербродов не было.
– Тём.
– Да, мам.
– Ты меня не бросай там.
Он сжал руль.
– Мам, ну что ты говоришь.
Она не повторила.
---
Конец Главы 1
Спасибо, что дочитали до конца!
Буду рада вашим лайкам 👍, комментариям ✍️ и размышлениям.
Ваше мнение очень важно.
Оно вдохновляет на новые рассказы!
Рекомендуем рассказы и ПОДБОРКИ: