Глава 2. Дача
Дом бабы Лизы стоял на краю деревни Горки, под Ржевом. Деревня была на двадцать дворов, из которых жилых — восемь. Магазин — раз в неделю, автолавка по вторникам. Автобус до райцентра — утром и вечером, если не отменят. ( Начало - Глава 1 )
Печку сложили новую — это было правдой. Вода — колодец через три двора, удобства на улице. Сотовый ловил только на горке за околицей, если встать спиной к лесу. Нина обнаружила это на второй день. В комнате сигнал слабый, нестабильный.
Артём прожил с ней три дня. Наколол дров. Привёз продукты — гречку, макароны, тушёнку, хлеб на неделю.
– Мам, я через неделю приеду. Максимум десять дней.
– Я хочу позвонить Тамаре Игнатьевне.
– Сейчас позвоним.
Они встали на горку. Нина набрала номер. Тамара Игнатьевна ответила со второго гудка.
– Нина? Ты откуда?
– Из деревни, из Горок. Тёма привёз на дачу.
Молчание.
– Надолго?
– До осени.
– Ты в порядке?
Артём стоял рядом, смотрел в сторону леса.
– Я в порядке.
– Ты мне потом ещё позвонишь?
– Постараюсь.
Артём уехал на следующее утро. Поцеловал в щёку, на секунду прижался лбом к её лбу — так он делал в детстве, когда болел.
– Мам, ты только не скучай.
Она стояла у калитки, пока машина не скрылась. Потом вернулась в дом, поставила машинку на стол у окна, заправила лист.
– Люся, — напечатала она. И остановилась.
Писать о деревне Люсе было нечего.
---
Первые две недели она держалась. Ходила к соседке Валентине, та была её возраста, в деревне с рождения. Валентина приняла её ровно — без любопытства, без сочувствия. Это было хорошо.
– Сын-то когда?
– Обещал через десять дней.
– Ну-ну.
Десять дней прошло. Артём позвонил — он всегда выходил на связь, если Нина сидела в доме у телевизора, где антенну ловила через раз, и сказал: мам, на работе горит, на этих выходных не смогу, через одни.
Через одни — значит, через три недели от приезда. Она кивнула в телефон.
Через три недели приехала Вероника. Одна.
---
Нина сразу поняла, что это другой визит. Вероника не стала переобуваться, прошла в комнату в грязных сапогах, села к столу.
– Нина Аркадьевна.
– Мам уже не было. Это — серьёзно.
– Я буду коротко. Артём не приедет. Никто не приедет. Вы будете жить здесь. Зимой мы вам поставим котёл, если не справитесь с печкой. Валентине заплатим, чтобы помогала.
– А квартира?
Вероника посмотрела на неё как на слабоумную.
– Квартира наша. Мы её ремонтируем под себя. Мы с Артёмом и Даней туда переезжаем в ноябре. Даня пойдёт в сто семьдесят пятую школу, она рядом.
– А я?
– А вы здесь. Это дача. Она ваша. Мы её даже переоформим на ваше имя, если хотите. Хотя по факту она наша — Артём бабу Лизу хоронил, не вы.
Нина кивнула. Не потому, что согласилась. Потому что голова сама по себе двигалась.
– Давайте паспорт.
– Зачем?
– В сельсовете отметим, что вы прописаны временно. Иначе могут быть проблемы.
Нина пошла за паспортом. Потом остановилась в дверях.
– Зачем тебе мой паспорт?
– Нина Аркадьевна, не усложняйте. В сельсовете отметим, и я верну.
Она взяла паспорт. Нина слышала, как открывается её сумка. Потом Вероника позвала:
– Я в райцентр и обратно. К вечеру.
К вечеру её не было. Паспорта — тоже.
---
Нина не спала ночь. Сидела у окна, смотрела в темноту. Пару раз вставала, подходила к машинке, трогала клавиши пальцами. Клавиши были холодные. В доме — девять градусов, печку она топить одна ещё не умела.
К утру она поняла, что в Москву не вернётся. По крайней мере, не сама. Без паспорта, без денег — у неё оставалось три тысячи, которые Артём сунул «на хлеб», на автобусе до райцентра и обратно. Оттуда — никуда.
И ещё она поняла, что никто из них не приедет. Никогда.
Это знание вошло в неё, как входит нож — сначала без боли, а боль потом.
---
Сентябрь она прожила, как во сне. Валентина приходила через день, приносила молоко, яйца. Валентина не спрашивала ничего, но однажды сказала:
– Нина Аркадьевна. У меня сын за границей, в Германии. Он мне раз в неделю звонит. Вы если захотите кому позвонить — у меня телефон есть, я вам дам.
– Спасибо.
– Так сейчас или когда?
Нина подумала.
– Когда.
Валентина поняла. Она вообще много понимала, не выговаривая.
---
В октябре выпал первый снег. Дров Артём наколол мало — не на зиму, на месяц. Нина сходила к Валентине, та позвонила мужику с соседней деревни, мужик привёз машину дров, но за деньги — четыре тысячи. У Нины было две.
– Отдадите, – сказал мужик. – Я подожду.
Она смотрела ему в спину, пока он уезжал. Незнакомый человек, с корявыми пальцами, в рваной куртке. Он её пожалел. А её сын — нет.
Эта мысль была такая, что Нина вернулась в дом, села за машинку и впервые за много лет заплакала.
Она плакала долго, без звука. На клавишах остались мокрые пятна.
Когда слёзы кончились, она заправила лист и напечатала:
– Тамара Игнатьевна, я здесь одна. Без паспорта. Меня, кажется, оставили здесь умирать.
Лист выдернула. Сложила. Положила под очки — их она привезла с собой, вместе с машинкой.
---
Через два дня она пошла к Валентине.
– Валя. Можно позвонить.
– Сейчас.
Телефон был старый, кнопочный. Нина набрала Тамарин номер — она помнила его с девяностого, с того года, как Тамара въехала.
– Тамарочка.
– Нина!
– Я в Горках. Ржевский район, Тверская область. Дом бабы Лизы. У меня забрали паспорт. Артём не приезжает. Вероника сказала, квартиру переоформили на них. Я, кажется, здесь надолго.
Пауза на том конце. Потом очень спокойный голос.
– Нина, запиши адрес, по какому ты сейчас. По улице.
– Полевая, четыре.
– Запомнила. Ты никому больше не говори. Никому. Я сейчас.
– Что «сейчас»?
– Я приеду.
– Тамара, тебе семьдесят два.
– А тебе шестьдесят восемь. И что?
Нина улыбнулась — впервые, наверно, за полтора месяца. Губы показались ей чужими.
---
Тамара приехала через три дня. Не одна. С ней была молодая женщина лет сорока — в очках, с короткими волосами, в чёрном пальто. Тамара представила её так:
– Лариса Бжания. Адвокат. Дочка моей Светочки, помнишь, я рассказывала, моя ученица, потом в прокуратуру пошла, а Лариса вот — в право.
Лариса пожала Нине руку. Рука была сухая и твёрдая, как у мужчины.
– Нина Аркадьевна. Расскажите подробно. С самого начала.
Нина рассказывала четыре часа. Лариса писала. Потом сказала:
– Паспорт надо восстанавливать. Это делаем первым долгом, едем в райцентр завтра с утра. Доверенности писать не будем — у нас её уже обманывали бумажками. Пойдём сами. Потом — в Москву.
– А дарственная? Её же не отменить.
– Отменить трудно. Но можно. Статья сто семьдесят девятая ГК — сделка под влиянием обмана. Обман — это обещание пожизненного проживания, которое не было закреплено и было нарушено. Ваш сын сказал, что вы продолжите жить в квартире. Есть свидетели этого разговора?
– Я.
– Кроме вас.
Нина подумала.
– Тамара Игнатьевна.
– Я заходила к Нине в июле, – сказала Тамара. – Я её спросила: «С правом проживания?» Она сказала: «Тёма сказал, что это анахронизм». Это разговор двух людей, один из которых потом подтвердит в суде.
Лариса кивнула.
– Подтвердите?
– Подтвержу.
– Ещё. Снотворное вы принимали на момент подписания?
– Да.
– Рецепт есть?
– Есть, дома. В аптечке.
– Медкарта?
– В поликлинике.
– Хорошо. Это не дисквалифицирующая вас вещь, но в совокупности с обманом — дополнительное основание. Пожилой человек, принимающий псих...тропное, подписывает документ под давлением близких, без условия о проживании, обычного для таких случаев. Это работает.
– А Валентина?
– Что Валентина?
– Она видела, как Вероника забирала паспорт.
Лариса вдруг улыбнулась.
– Нина Аркадьевна. Это очень хорошо.
---
Валентина написала всё, что видела, Лариса записала официально, под диктофон. Валентина при диктофоне говорила тем же голосом, каким говорила за чаем, и это было правильно — потому что суд потом слушает не слова, а голос.
Машинку Нина упаковала в плед. Тамара помогла.
– Ты её с собой?
– С собой. Она папина.
---
В Москве Нина не пошла в свою квартиру. Тамара поселила её у себя — кабинет с раскладным диваном, бывший кабинет Тамариного мужа, пустой с две тысячи шестого.
Машинку поставили на подоконник. Нина не стала её распаковывать — не было сил.
Через неделю Лариса позвонила и сказала, что иск подан. Ещё через две — что Артёма вызвали на предварительное заседание.
– Он знает, что вы в Москве?
– Не знает.
– Хорошо. Пусть узнает в суде.
Глава 3. Машинка на столе
1-е заседание было в январе, в Пресненском.
Нина пришла в пальто с папоротниковым шарфом.
В зале суда Артём сидел впереди, без Вероники. Вероника осталась снаружи, в коридоре. Ей было нельзя — свидетель.
Артём оглянулся один раз. Увидел мать. Опустил глаза.
Нина смотрела на его шею — ту самую, незащищённую, мальчишескую, над воротником пиджака. Шея была точно такая же, как на линейке в девяносто первом.
Это её подкосило сильнее всего.
---
Судья Светлана Николаевна Гайворон была женщиной лет пятидесяти, в чёрной мантии, с каштановыми волосами, собранными сзади. Она читала документы медленно.
– Истец — Лещинская Нина Аркадьевна, шестьдесят восемь лет, вдова. Ответчик — Лещинский Артём Павлович, сорок два года, сын. Предмет спора — признание недействительным договора дарения трёхкомнатной квартиры по улице…
Нина слушала и не слышала.
Лариса выступала сдержанно. По пунктам. Приложения: копия рецепта на препарат от мая две тысячи двадцать четвёртого года, медкарта, показания Верейской Тамары Игнатьевны о содержании разговора в июле две тысячи двадцать четвёртого, показания Игнатовой Валентины Фёдоровны о том, что свидетель лично наблюдал, как ответчица Лещинская Вероника Игоревна изымала у истца паспорт, и что в течение двух месяцев истец не имел при себе документов и не мог самостоятельно покинуть место пребывания. Плюс — переписка Артёма с мамой в мессенджере, где он за неделю до подписания писал: «Мам, всё остаётся как есть, это бумажка».
Эту переписку Нина дала Ларисе со своего телефона. Телефон у неё тоже не отобрали — видимо, сочли, что всё равно не дозвонится, да и симка была Артёма.
Артём, услышав про переписку, первый раз поднял глаза.
Нина смотрела на него.
---
Когда ему дали слово, он встал. Неуклюже. Большой взрослый мужчина, который в своём кабинете умеет говорить с клиентами о миллионах, а здесь не знал, куда деть руки.
– Я… я не хотел, чтобы мама…
Он замолчал. Судья ждала.
– Я правда думал, что ей будет хорошо в деревне. Там воздух. Она устаёт в городе.
– Вы её возили в деревню с правом выхода?
– Что?
– У неё был паспорт?
– Паспорт у Вероники. Она… она забрала. Я не знал.
– Вы не знали?
– Я узнал потом.
Лариса поднялась:
– Ваша честь, у меня сохранены сообщения от ответчика жене: «Паспорт не возвращай пока, пусть там сидит». От двадцатого сентября.
Это было то, что Нина не знала. Этих сообщений Лариса не показывала ей — берегла. Вероятно, именно на этот момент.
Артём сел. Не сел — осел. Как будто из него вынули что-то.
Нина поняла, что он плачет. Беззвучно.
Она не плакала. У неё плакать было больше нечем.
---
Решение огласили через четыре заседания, в марте.
Иск удовлетворить. Договор дарения признать недействительным. Квартиру вернуть в собственность Лещинской Нины Аркадьевны. С ответчика взыскать расходы.
Вероника, услышав решение, вышла из зала, не оглядываясь на мужа. Артём сидел. Долго. Пока пристав не попросил освободить зал.
Потом подошёл к Нине.
Лариса встала рядом — защитно, как встают у плеча ребёнка.
– Мам.
Нина молчала.
– Мам, я…
– Тёма, – сказала она. Голос у неё был собственный, она его узнала. – Не сейчас.
Он кивнул. Отошёл. Вышел.
Нина заметила, что шея у него снова торчит из воротника — незащищённая, мальчишеская. И она снова подумала про 1-е сентября девяносто первого. И ей стало так больно, как на суде не было.
Потому что на суде было про дарственную. А это — про всё остальное.
---
Квартира, когда они с Тамарой вошли, была пустая. Не в смысле мебели — в смысле жизни. Они всё вывезли. Почти всё.
Стены свежие, серые. Потолок плоский. На полу — пыль и пятно от упавшего кофе у кухонной двери. Книжных шкафов из кабинета не было вовсе. Люстры чешского стекла — не было.
Нина обошла комнаты. В её спальне — ничего. В гостиной — ничего. На кухне — встроенные Вероникины шкафы, которые она снять не успела.
Машинку они с Тамарой несли вдвоём, сменяясь. Машинка тяжёлая, двенадцать килограммов.
Нина занесла её в кабинет — пустой, как все остальные, но большой и светлый, с окном на юг. Место, где стоял стол Павла было пустое.
Стола не было.
Нина стояла посреди комнаты, держа машинку в руках.
– Нина, – сказала Тамара. – Давай поставим на подоконник.
– Нет.
– Тогда куда?
Нина поставила машинку прямо на пол, у окна. Там, где всегда стоял стол. На полу — не на столе.
Отошла, посмотрела.
– Здесь всё как было, – сказала она.
И это в третий раз была не правда. Но уже и не ложь. Это было то, что она решила, — значит, так будет.
Тамара не возразила.
---
Вечером они заварили чай. На кухне стулья тоже забрали. Сидели по-турецки, как студентки.
– Нина.
– Да.
– Ты Тёму видеть будешь?
Нина подумала.
– Не сейчас.
– А потом?
– Не знаю.
Тамара не настаивала.
За окном был март, тёмный, мокрый. В соседнем доме горели окна, в каждом — чужая жизнь, и какие-то из этих жизней были, как Нина знала, такие же, как её. Просто не всем так повезло с Тамарой.
Эпилог. Лето две тысячи двадцать шестого
Стол она купила через год. Не Павла, другой, простой, из светлого дерева, по объявлению. Стол Павла продать было некому — Вероника выбросила на свалку.
Машинку поставила на стол. Слева — лампа. Справа — папины очки в том же ящике, куда она их клала тридцать лет. Шарф папоротникового цвета висел на спинке стула.
Книги Тамара помогла собрать заново. Часть вернули из коробки Артёма, которую он оставил на балконе и которую Нина нашла, — Пушкин, Ахматова, Чехов, Павлов справочник по минералогии. Часть купили в «Букинисте» на Тверской. Не те же самые, конечно. Но тех же авторов. «Тома другие, – говорила Тамара. – Слова те же».
Нина печатала письмо Люсе в Ярославль раз в месяц.
Артём позвонил в июле две тысячи двадцать шестого. Нина взяла трубку, сама не знала почему.
– Мам.
– Да.
– Я развёлся.
– Знаю. Тамара сказала.
– Даня на выходные у меня. Он спрашивает про бабушку.
Нина долго молчала.
– Пусть приходит. Один.
– Один?
– Без тебя, Тёма. Пока без тебя.
– Хорошо.
Он тихо положил трубку. Нина постояла у телефона. Потом вернулась к машинке.
Заправила лист. Буква «ю» западала. Нина додавила её пальцем — привычно, как тридцать лет.
– Люся, – напечатала она. – Ко мне в субботу приедет внук. Один. Сыну я пока не открою — может быть, и никогда. Но внук — не виноват. Он сейчас, как Тёма в девяносто первом. Помнишь, я тебе писала про линейку?
Она остановилась. Подумала.
– Здесь всё как было, – напечатала она дальше. – Я знаю, что это неправда. Но я так решила, Люсенька. В моём возрасте иногда приходится что-то решать самой.
Выдернула лист. Сложила. Положила в конверт.
На столе была только машинка, лампа и ящик с очками. За окном — июльский вечер, долгий. В квартире стояла та тишина, которую Павел любил больше всего — когда ничего не надо говорить, потому что и без слов всё на месте.
Нина подошла к окну.
Восьмой этаж. Двор. Детская площадка. Качели. Кто-то из детей в синей куртке — чужой ребёнок.
Она посмотрела на него и вдруг поняла, что ждёт субботы.
Это — впервые за два года.
Конец
Спасибо, что дочитали до конца!
Буду рада вашим лайкам 👍, комментариям ✍️ и размышлениям.
Ваше мнение очень важно.
Оно вдохновляет на новые рассказы!
Рекомендуем рассказы и ПОДБОРКИ: