Тот вечер я запомнил не потому, что мы наконец добрались до воды, и не из-за спасительной прохлады, обманувшей гнус. Нет. Всё дело в ощущении, которое пришло внезапно, когда я, оставшись у костра, поймал себя на мысли, что долина Немелена — вовсе не безмолвна. Она ждала. Она терпеливо наблюдала за нами, потрёпанными, голодными и уставшими, чтобы в самый неподходящий момент напомнить: мы здесь лишь гости. И первым об этом узнал не человек, а олень — тот, что за минуту до сумерек вдруг поднял голову и застыл, втягивая воздух, будто чувствуя дыхание того, кому в этом мире не место. Но тогда мы не придали этому значения.
*******
Наша экспедиция в тот год работала в пустынной и суровой долине Немелена. Всё лето нас не покидали унылые картины этой земли — не было там ничего, что порадовало бы глаз или подарило хотя бы малую толику отрады. И вот однажды вечером, когда люди и олени уже выбились из сил после дневного перехода, мы наконец вышли к озеру и расположились на его берегу биваком.
Зная, как скудна здешняя природа, мы искренне радовались, что неподалёку от лагеря нашёлся корм для оленей, а для нас — вода и сушняк. К тому же от озера тянуло приятной прохладой, которая была нам просто необходима: иначе гнус и ночью не дал бы сомкнуть глаз. Отпустив оленей и поставив палатки, каждый занялся своим делом.
Кто-то отправился купаться, кто-то принялся штопать одежду. А повар хлопотал у костра с кашей. За несколько месяцев на Немелена всё на людях износилось донельзя. На одежде расцвели заплаты, а у многих ичиги давно сменились поршнями из сырой медвежьей кожи. Вид у всех был до крайности потрёпанный.
Тайга нас не щадила. Не займись мы каждый день своим туалетом — страшно даже подумать, в каком виде добрались бы до Тугурского стойбища, где лежали наши припасы. Разместившись в лагере, люди работали молча. Но едва повар снял котёл с огня — все вдруг побросали свои дела и, усевшись у костра, принялись дожидаться ужина.
Повар поставил в круг берестяной чуман, полный мяса. И пока он разливал суп по чашкам, товарищи уже успели разобрать мясо. Все торопились. Каждому хотелось заполучить кость — в таёжных походах это самый лакомый кусок. Тут уж не зевай, а то останешься ни с чем. После ужина лагерь опустел. Люди уснули.
По лесу бродили олени. Но когда я собрался лечь спать, вдруг заметил на западе подозрительную светлую полосу. То была не заря. Она то пропадала, оставляя на горизонте чёрный след, то вспыхивала вновь — всё ярче и ярче. Где-то далеко горела тайга. И вот в полночь по лесу прошумел пятерик.
Через несколько минут он повторился, затем ещё раз — уже сильнее — и вскоре перерос в ураган. В тот же миг потянуло дымом и гарью, и весь лагерь проснулся. У палаток, сбившись в кучу, стояли олени. Они тоже с тревогой глядели туда, откуда доносился этот зловещий запах пожара. Горизонт исчез.
Дым скрыл и звёздное небо. Разбушевавшийся ветер мощными рывками швырял огонь вперёд, захватывая всё новые лесные просторы. А мы торопливо стали сворачивать бивак и вьючить оленей. Пожар же распространялся с невиданной силой. И вскоре совсем рядом с нами заплясали огненные языки, и затрещал горящий сушняк.
Нужно было немедленно бежать. Но куда? «Быстро к Немелену!» — крикнул кто-то. И мы, хватая кто что успел, бросились к реке. А огонь, подхваченный ветром, огромными скачками уже отрезал нам путь. Всё случилось так внезапно, что в последнюю минуту мы забыли даже про своих оленей.
А ведь часть из них была уже навьючена. Но олени, к счастью, ни на шаг от нас не отставали. Даже тогда, когда мы, закрывая лица руками, пробирались через перелесок, уже объятый пламенем, и когда вброд переходили протоку, пробираясь к острову на Немелене. Вот тогда-то мы впервые и узнали, что такое лесной пожар. А это самое страшное, что может выпасть на долю человека.
А уж тем более если он застигнут врасплох. Не успели мы выбраться на островок, как ниже по течению огонь перемахнул через реку, и нас окружило море пламени. Горели стланники, ельники, дымились мари. И мы стали свидетелями жуткого зрелища: огонь пожирал лес, траву, птичьи гнёзда, выводки — словом, всё, что успевал схватить.
Мы видели, как перепуганные звери плывут через реку, как улетают птицы. Мы слышали, как рушатся наземь гигантские лиственницы. Часа через два ветер стих, и наступило утро. Не скоро мы привели себя в порядок. У нас не осталось палаток. Мы растеряли посуду, личные вещи и многое, без чего жизнь в тайге и работа стали бы невозможны.
А на наших лицах не осталось ни одной узнаваемой черты — так все мы были перепачканы сажей до неузнаваемости. Но главное наше несчастье заключалось в том, что мы почти лишились продовольствия. А того, что уцелело, не хватало не только на продолжение работы, но даже на то, чтобы добраться до единственного на нашем пути стойбища.
На пятый день пожар наконец утих, и мы покинули остров. Тайга стала неузнаваемой. Мы шли по ней, когда ещё догорал колодник. Мари тлели едким дымом, обгоревшую землю укрывал пепел. Всё вокруг почернело, затихло и сделалось мёртвым. Но огонь пощадил болотистые места, зыбуны, и кое-где уцелели мелкие заросли леса.
Чуть заметная звериная тропа, по которой мы двигались, вела как раз туда, куда нам было нужно. И, как ни странно, с раннего утра нас сопровождал целый рой гнуса. Его немало спаслось от пожара. И стоило нам появиться у болота или среди гари, как тысячи этих насекомых набрасывались на нас и уже не отставали до самого вечера.
А у нас сгорели накомарники, и теперь приходилось отбиваться от этой мерзости голыми руками. Никому от этого гнуса не было покоя. Но больше всех, конечно, страдали олени. Бедные животные подпрыгивали, рвали поводки, ложились на землю. В полдень надо было сделать привал, но поблизости не оказалось корма для оленей, и мы, несмотря на усталость зверей, вынуждены были продолжать путь.
А к вечеру совсем неожиданно мы увидели впереди сосновую таёжку, чудом уцелевшую от пожара, и очень обрадовались. В этом сосняке мы рассчитывали найти ягель — любимый корм оленей — да и сухое место для ночлега. Так и вышло, словно нарочно для нас. Огонь пощадил этот небольшой клочок леса.
Там мы нашли всё необходимое для отдыха и лишь сожалели, что нечем утолить голод, который упорно мучил нас уже несколько дней. А голод рождал тяжёлое настроение. Уже не слышалось шуток, не было привычной лагерной оживлённости. А большим горем было ещё и то, что без запаса продуктов мы просто не могли закончить работу, на которую требовалось не меньше восьми дней.
Теперь же нам предстояло идти на Тугурское стойбище и затем возвращаться обратно, потратив на это около месяца. Тогда я решил попытаться добыть мяса, чтобы избавить нас от лишнего путешествия. До заката оставалось больше часа. Я взял штуцер и ушёл через мокрую равнину, надеясь на вечернем корму выследить где-нибудь у болота сохатого или дикого оленя.
Отойдя километра два от лагеря, пересекая перелески и совсем нетронутые пожаром мари, я подошёл к небольшому озеру. С одной стороны его росла узкая полоска леса. Когда я приблизился, уже вечерело, и в воздухе разлилась едва заметная прохлада. Всё озеро было завалено упавшими деревьями. Из воды в хаотическом беспорядке торчали замшелые корни, обломки стволов и их корявые вершины.
А в промежутках между завалами густо рос тройлист, который своими корнями переплёл упавший в воду лес, перегородил проходы и тёмно-зелёным ковром покрыл весь берег и прилегающую марь. Я долго любовался этим необычным озером. Не было на нём зеркальной глади. Не было чистоты и прозрачности. Всё оно заросло зеленью и было усеяно бледными цветами водных растений.
Корни торчащих из воды деревьев, пушистый тройлист и тени, упавшие в воду, придавали озеру какую-то необыкновенную красоту. Тут я заметил, что береговая трава вокруг сильно утоптана зверем. Со всех сторон к озеру вели широкие тропы, и повсюду на берегу лежали кучки корней водяных растений, вытащенных зверем из воды.
Это были следы кормёжки сохатых. Как можно тёмной ночью спуститься в это озеро, переплыть его или кормиться, не запутавшись в этом лабиринте коряг? А ещё более невозможным казался сбор корней на самом дне. Но, не теряя времени, я устроил недалеко от берега скрадок и стал потихоньку поджидать зверя.
После жаркого дня сохатые с большой охотой посещают такие озёра — не только ради корма. Они любят подолгу купаться, бродить, чтобы заглушить зуд на коже после укусов гнуса. Не успел я ещё закончить своё укрытие, как туча мошек и комаров повисла надо мной. И откуда только взялись — тут же набросились, и я уже пожалел о своей затее.
Спасало только терпение, и мне пришлось, спрятав руки и лицо, ничком лечь на землю. Комары неистовствовали с такой силой, что я не услышал даже, как к озеру подошёл сохатый. И только когда он с ходу завалился в воду, тогда я опомнился. Красным диском опускалось солнце к горизонту. Длинная тень от таёжки пересекла озеро, и вершиной своей уже коснулась мари.
Тяжело утопая в травянистом дне, зверь шёл по озеру. Когда я его увидел, он уже был наполовину в воде. Запуская морду глубоко в воду, сохатый на ходу доставал коренья и жадно поедал их. Это был крупный бык с чёрными, обросшими мелкими волосками рогами, и он спокойно набирал глубину. И как только его спина сравнялась с водой, он стал ещё подвижнее и поразительно легко перемещался.
Если бы не его рога, неопытный глаз мог бы принять этот силуэт головы за утиный. На озере он чувствовал себя так же свободно, как на суше. Кружа вокруг островков, зверь быстро находил корм и смахивал его с поверхности воды длинным языком. Но вот он бросил кормиться, перебрался через островок и подплыл совсем близко ко мне — уже у самого берега.
Как только его передние ноги коснулись дна, он круто повернул обратно и, глубоко запустив морду, тут же исчез под водой. На поверхности заиграли сотни пузырьков. Всколыхнулась большими кругами вода, с шумом закачался береговой тройлист. Прошло ещё немного времени. Озеро ещё не успело успокоиться, как на воде показались два верхних отростка рогов.
Затем уши и вся голова, и тут же шумно скатилась с неё вода. А во рту зверь держал целую охапку корма из разных водяных кореньев, и он был так близко, что я, даже не напрягая зрения, видел его глаза, видел ноздри и слышал, как он пережёвывает пищу. И издавал он скрипящий звук, похожий на лёгкий скрежет зубов.
Но вот лось прожевал корм, опустил голову и снова исчез под водой. И через несколько секунд я услышал, как громко булькнула вода. Это, видимо, зверь выдохнул. Когда он вновь появился на поверхности, я уже стоял у дерева, держа штуцер наготове. Заметив меня, сохатый сразу насторожился, но через миг после выстрела вздыбился.
Взмятнулась вода брызгами, и всё потихоньку успокоилось. Зверь больше не всплыл. От всей огромной туши на поверхности виднелся только один роговой отросток величиной с кулак. Когда мой охотничий экстаз прошёл, меня сразу охватило чувство полного удовлетворения. Но, правда, длилось оно недолго. За те несколько минут, что я, увлечённый наблюдением, стоял без сетки, гнус меня так искусал, что лицо распухло и горело, будто от ожога.
И трудно представить что-то более неприятное, чем те минуты, когда над тобой властвует это ничтожное насекомое. Да и трудно сказать, чего было больше в пережитом: удовлетворения от удачной охоты или мучений от этих укусов. Я поскорее развёл костёр. Дым стал условным знаком для моих спутников и спасением от гнуса.
Увидев дым, они должны были прийти на помощь. К счастью, ждать пришлось недолго. Ребята появились ещё затемно. Один из них быстро разделся, взял верёвку и пробрался к зверю — где вплавь, где по стволам деревьев. Привычным движением он проткнул ножом перепонку в верхней губе, продел в отверстие верёвку и тотчас вернулся на берег.
А мы легко подтянули зверя к завалу. Но дальше наши усилия не увенчались успехом. Его рога, его ноги путались в тройлисте и в корнях торчащих из воды деревьев. Мы выпустили ему брюшину, отрубили рога, приподнимали вагой — но вытащить на берег так и не смогли. А уж разбирать весь этот переплёт корней было вовсе сверх наших сил.
До полуночи мы провозились со зверем, все выбились из сил, устали и без мяса — только с одной печёнкой — наконец вернулись в лагерь. Повар, ожидая нас, не варил ужина и очень огорчился, узнав, что мы вернулись без грудинки. А рано утром, когда ночь уже растворялась в свете наступающего дня, нас вдруг разбудили собаки — все они смотрели в сторону озера и громко лаяли.
«Наверное, зверь в озере купается», — сказал кто-то из проснувшихся. Но собаки долго ещё не умолкали, и даже когда мы встали, они всё обнюхивали воздух и лаяли в сторону озера. К озеру мы пошли все. Но зверя на нём не оказалось. А ведь мы хорошо помнили, что он был мёртв и что мы выпустили ему брюшину.
И что он привязан одним концом верёвки за губу, другим — за дерево. Не забыли мы и того, что ещё вчера съели его печёнку. Так какая же неведомая сила вдруг воскресила его? И что это за сила, которая помогла ему выбраться из этих густо переплетённых корней? Такой вопрос сам собой напрашивался при первом взгляде, но стоило нам присмотреться — и мы тотчас обнаружили на берегу отпечатки огромных медвежьих лап да следы его ревностной работы.
А этот зверь обладал поистине геркулесовой силой. Это он утащил нашу добычу. Вытаскивая сохатого из озера, он повыворачивал с корнем почти приросшие ко дну деревья. Всё на пути было сломано или выброшено на берег вместе с тиной. Наша вчерашняя работа по сравнению с тем, что мы теперь видели, была просто ничтожной, и мы в душе даже восхищались этой дикой силой.
От берега медведь волоком утащил добычу в глубь перелеска. Если бы это случилось ночью, мы ни за что не пошли бы по его следу. Никогда он не бывает таким дерзким и смелым, как тогда, когда ему приходится оберегать свою добычу. Добудет ли он её сам или ему посчастливится, как в этот раз, — без драки он никому её не уступит.
Беда тому, кто рискнёт появиться рядом с ним в этот миг. Малейший шорох приводит его в такую ярость, что он, словно безумный, сразу бросается навстречу. Но наш страх рассеялся с наступлением дня. И мы осторожно двинулись вперёд. И в это время услышали дружный лай собак, а затем треск и шум. Поняв, что это медведь, мы сразу бросились наперерез.
К счастью, лайки задержали зверя — это придало нам сил, и мы, не видя препятствий под ногами, бежали на помощь собакам. Удирая, Таптыгин хотел воспользоваться открытой марью, но там вдруг оказался зыбун, и медведь всей своей тяжестью продавил мох и завяз в тине.
А собаки, легко удерживаясь на поверхности, наседали на него. Когда я подбежал к кромке перелеска, они были уже метрах в трёхстах от меня. Медведь, уже не обращая на собак внимания, барахтался, пытаясь выбраться наверх. И это ему наконец удалось. Но какой же он был страшный — весь худой, горбатый и до невозможности вымазанный в грязи.
Тут я улучил момент, когда собаки оказались чуть в стороне от зверя, и выстрелил. Медведь сразу попятился назад и стал медленно-медленно погружаться в зыбун. Мы с большим трудом добрались до него и после многих усилий смогли отнять и унести с собой только заднюю часть. Остальное же вместе со шкурой так и осталось в зыбуне.
Вернувшись к озеру, мы пошли по следу медведя и вскоре увидели горку из разного хлама. Там-то и был спрятан сохатый. Если у озера мы со скрытым страхом восхищались его силой и даже ловкостью, то тут были немного разочарованы: так неумело он спрятал добычу. Но видно, страх собак и человеческие голоса в лагере заставили его торопиться, и он наскоро нагрёб мха, натаскал валежника и кое-как прикрыл тушу.
Наспех. Всё же он успел разорвать сохатого на три части, переломать ему хребет и так выпачкать мясо в обгоревшем колоднике и мху, что для нас оно уже не представляло особой ценности. Нам пришлось много поработать, чтобы выбрать всего несколько чистых кусков. А солнце уже стояло высоко, когда мы вернулись в лагерь. Олени, наевшись за ночь, лежали у дымокуров.
Наш завтрак теперь состоял из большой порции мяса, бульона и малой доли каши. А часам к десяти мы свернули лагерь, наметили направление и ушли заканчивать работу.
#выживаниевтайге, #леснойпожар, #реальныеистории, #охотаирыбалка, #экстрим, #рассказыопутешествиях, #дикаяприрода, #тайга, #борьбазажизнь, #медведь