После той тяжёлой, выматывающей истории с кладбищенской землёй и ногтем, который никак не хотел уходить, Варвара чувствовала себя выжатой, как лимон, опустошённой, будто кто‑то взял её и вытряхнул изнутри, оставив одну пустую оболочку. Тело ныло, но не мышцы, а что‑то более глубокое, то, что отец называл «душевными жилами». Сны снились мутные, тяжёлые, без картинок, но с ощущением, что она проваливается в колодец, а стены скользкие, поросшие липкой тиной, и выбраться нельзя, как ни старайся. По утрам в горле стоял металлический привкус железа и этот вкус не исчезал, даже если она выпивала три кружки воды подряд.
— Тебе надо очиститься, — сказал Яшка на третий день, внимательно наблюдая, как она пьёт уже пятую кружку пустырника подряд, а лицо у неё всё равно остаётся серым, будто она не спит ночами, хотя спит по девять часов. Кот сидел на подоконнике, вытянув лапы и слегка шевеля кончиком хвоста, словно взвешивал каждое слово. — Не только людей надо чистить, но и себя. Ты как губка: впитываешь чужую боль, страх, смерть. А потом удивляешься, почему тебя тошнит по утрам и снятся кошмары.
— Как? — спросила Варвара, отставляя кружку и чувствуя, как пустырник горько обжигает губы, оставляя послевкусие, похожее на осеннюю сырость.
— Баня, — кот произнёс это слово с такой уверенностью, будто речь шла о панацее, и даже слегка приосанился, будто сам придумал этот способ. — С веником, с паром, с травами. Отец твой всегда так делал после тяжёлых случаев. Неужели не помнишь? Он же приговаривал: «Вода — она всё смывает. И страх, и чужую боль, и прилипал. Только надо правильно смывать.»
Варвара задумалась, глядя в окно, на огород, который зеленел уже вовсю, на пёструю курицу, которая сидела на заборе и смотрела на неё своим чёрным, немигающим глазом.. Во дворе была маленькая, бревенчатая банька, с печкой‑каменкой. Варвара вспомнила отцовские руки, ловко укладывающие камни, в сердце шевельнулось напоминание о тех днях, когда отец был жив, а мир не был таким сложным.
— Затоплю баню, — решила она, и в груди разливалась странная, почти забытая лёгкость. — Сегодня же.
*****
Весь день Варвара готовилась к бане с особенной тщательностью, которую переняла у отца, но сама того не замечала. Она натаскала дров из поленницы за сараем, берёзовых, сухих, которые хорошо горят и дают жар, сложила их в печи‑каменке ровными рядами, крест‑накрест, как учил отец: «Дрова любят, чтобы их с уважением клали, а не как попало». Чуть сладковатый запах древесины наполнил помещение, прогоняя остатки затхлости после прошлого ритуала.
Девушка нашла в сенях старый берёзовый веник с целыми листьями, которые при намокании должны были распариться и стать мягкими, душистыми, наполняя баню ароматом леса и лета. Варвара провела рукой по веткам, вспоминая, как отец вязал веники, придирчиво осматривая каждый лист, и улыбнулась.
Заварила в большом эмалированном чайнике отвар из мяты, зверобоя и чабреца, «чтобы дух выгнать и новый впустить», как говорил отец. Травы зашуршали в кипятке, выпуская терпкий, успокаивающий аромат, который смешивался с запахом берёзы и дыма.
— Ты долго там будешь? — спросил Яшка, сидя на пороге бани и не решаясь заходить внутрь, потому что пахло дымом и жаром. Он морщил нос и нервно дёргал хвостом, будто решал, стоит ли рисковать комфортом ради любопытства.
— Сколько надо, — ответила Варвара, проверяя, как разгораются дрова. Пламя уже лизало камни, и те начинали потрескивать, набирая тепло, — звук был таким уютным, что на мгновение она забыла обо всех тревогах. — Ты тоже искупаться планируешь?
— Нет конечно!, — кот фыркнул, демонстративно повернулся к бане задом и потрусил к дому, бормоча себе под нос: — Я воду ненавижу. Сырость, пар, всё это отвратительно. Нормальный кот должен лежать на печке в сухости и тепле, а не мокнуть в какой‑то бане.
Варвара усмехнулась, но промолчала.
*****
Баню она топила до вечера, и к тому времени, когда солнце уже село за сосновый бор, а небо над Сосновкой стало тёмным, глубоким, усыпанным первыми робкими звёздами, камни в печи раскалились до такого состояния, что от них шёл ровный, сухой жар, ощутимый даже за дверью предбанника.
Варвара разделась, набрала ведро холодной воды из колодца для контраста, как отец учил: «Жар и холод — это как вдох и выдох. Без одного нет другого». Она перекрестилась на всякий случай (хотя крестилась редко, но здесь, у порога бани, рука сама пошла привычным движением) и, собравшись с духом, толкнула тяжёлую, обитую войлоком дверь.
Жар ударил в лицо, как живой, плотный, влажный, обжигающий. Он заполнил лёгкие, заставил кожу мгновенно покрыться испариной, а волосы прилипнуть ко лбу. Внутри пахло деревом, горячими дровами, берёзовыми листьями, и горячим камнем, который потрескивал, готовый отдать своё тепло. Этот запах был родным, знакомым с детства, но сейчас в нём чувствовалась какая‑то особая сила, будто сама баня готовилась помочь ей избавиться от того, что тяготило душу.
Она плеснула ковш воды на каменку. Пар взметнулся белым, густым облаком, обжёг плечи и спину, полез в лёгкие, заставил на секунду зажмуриться и выдохнуть. Варвара выдохнула глубоко, со стоном, и вместе с воздухом из неё вышло что‑то тяжёлое, серое, липкое, то, что поселилось в ней после работы с кладбищенским мешочком. Оно отходило слоями, как старая краска, оставляя после себя пустоту, которую постепенно заполняло что‑то новое, лёгкое, почти невесомое.
— Ну давай, — сказала она себе, садясь на нижний полок, самый прохладный, чтобы привыкнуть, — и плеснула ещё ковш на камни. — Смывай.
Жар становился плотным, Варвара чувствовала, как он проникает в поры, в мышцы, в кости, выгоняя из них чужую тяжесть. Она закрыла глаза. В темноте за веками, в красноватом свете замелькали лица: Оксана, которая плакала у калитки, вытирая слёзы рукавом; Лена, которая сжимала кружку с чаем и не пила, глядя в одну точку; Игорь, который смотрел в пустоту чужими глазами, будто его душа уже где‑то далеко; Лера, которая трясущимися руками доставала из рюкзака серый мешочек, словно боялась, что он оживёт прямо в её руках.
Их страхи, боль, тоска, которую Варвара впитала, как губка, теперь лежали внутри неё тяжёлым, мёртвым грузом. Она чувствовала, как этот груз давит на плечи, тянет вниз, не даёт дышать полной грудью.
— Не моё, — прошептала она в темноту, чувствуя, как слёзы облегчения текут по щекам, смешиваясь с потом. — Уходите.
Она взяла веник, долго собиралась с силами, а потом хлестнула себя по плечам.
Раз по спине.
Два по ногам.
Три чуть ниже поясницы.
Берёзовые листья прилипали к разгорячённой коже, пахли горько и сладко, как лето, как детство, как те дни, когда отец парил её в бане, приговаривая: «Терпи, Варька. Чистота — она через боль приходит».
И вдруг, в углу бани, за печкой‑каменкой, что‑то шевельнулось.
Варвара замерла, не опуская веник, чувствуя, как сердце пропускает удар, а потом начинает биться чаще, быстрее, как у загнанного зверя. В груди всё сжалось, дыхание перехватило, а ладони, сжимавшие веник, затряслись. Она хотела отвести взгляд, заставить себя поверить, что это просто игра теней, отблеск огня на неровной стене, но не могла. Что‑то внутри шептало: не отворачивайся, не дай себя обмануть.
В углу, за старой, почерневшей от времени и копоти доской, висела тень. Тонкая, серая, как дым, как та самая сущность, которую она выгоняла из Игоря, но слабее, будто остаток того, что прицепилось к ней и не захотело уходить. Тень пульсировала, словно живое существо, то сгущалась, то чуть рассеивалась, но не исчезала.
И чем дольше Варвара смотрела, тем отчётливее видела: у тени были очертания. Нечёткие, дрожащие, но всё же угадывались контуры чего‑то сгорбленного, с длинными, искривлёнными конечностями. Она тянулась к ней от угла, извивалась, пульсировала, будто пыталась собраться в нечто большее, обрести форму, голос, силу.
Варвара почувствовала, как холод пробирает до костей, хотя каменка пылала жаром. Волосы на затылке встали дыбом, по спине пробежал ледяной пот, а в ушах зазвучали чьи-то стоны, вздохи, обрывки проклятий. Она сглотнула, пытаясь унять дрожь в руках, и поняла, что боится не какой‑то тени. Она боится узнать её.
— Не пущу, — сказала Варвара, и голос её прозвучал твёрдо, но внутри всё кричало от ужаса, а пальцы на венике дрожали так, что она сжала их изо всех сил, лишь бы не выдать себя. — Это моя баня. Здесь моё место, а не твоё.
Тень дёрнулась, заметалась, будто искала выход, но не нашла, Варвара стояла между ней и дверью, и в этот момент она ощутила, как внутри неё просыпается то, что передавалось в их роду из поколения в поколение. Оно поднималось из самых глубин, из памяти предков, из слов заговоров, которые отец шептал ей в детстве. Она плеснула на каменку отвар из трав. Жидкость зашипела, брызги полетели во все стороны, и пар стал густым, пахучим, почти непроглядным. В этом пару тень взвилась, зашипела, как снег на горячей сковороде, и растаяла, оставив после себя лишь слабый запах тлена и сырости, который тут же развеялся в горячем воздухе.
Варвара выдохнула и только спустя время опустила веник. Руки всё ещё дрожали, колени подгибались, а сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. Она прислонилась к стене, чувствуя, как по лицу стекает струйка пота, и глубоко вдохнула.
— Вот так, — сказала она, чувствуя, как пустота внутри заполняется чем‑то тёплым и живым. Это было ощущение чистоты, ясности, будто кто‑то стёр с её души все тёмные пятна, оставив лишь чистый холст, готовый к новым краскам. Но где‑то глубоко, на самом краю сознания, остался холодный след, напоминание о том, что оно было здесь. И, возможно, вернётся снова.
Она сидела в бане до полуночи, плескала воду на камни, хлестала себя веником, пила тёплый отвар из кружки, которую принесла с собой, и слушала, как потрескивают камни и поют сверчки за окном. Звуки эти успокаивали, убаюкивали, напоминали, что жизнь идёт своим чередом, что мир не остановился из‑за её проблем. Потом, когда жар стал уже невыносимым, выбежала на улицу босиком, по холодной, мокрой от росы траве и вылила на себя ведро с ледяной колодезной водой, которое оставила у входа в баню.
Кожа горела, дыхание перехватывало, но внутри стало легко и пусто, как будто кто‑то выскрёб всю чужую грязь и выбросил вон, а её саму оставил чистую, новую, готовую к новым делам.
— Теперь я чистая, — сказала Варвара, глядя на звёзды, которые в эту ночь были яркими, крупными, будто кто‑то рассыпал их по небу горстью, специально для неё.
Из дома выглянул Яшка: сначала нос, потом усы, потом вся его серая, облезлая фигура.
— Выглядишь получше, — сказал он, принюхиваясь к запаху трав и горячего дерева, который шёл от Варвары. — Лицо розовое, глаза блестят. Не то что утром, утром ты была похожа на покойника. Чай будешь?
— Буду, — ответила Варвара, накидывая халат и заходя в дом.
—Ну тогда себе сделай чаю, а мне дай сметаны. Чуть с голоду не умер, пока тебя ждал! — Буркнул кот и уселся около своей миски.
Девушка оделась, зашла на кухню, села пить чай с мятой и сушками, которые купила в магазине ещё неделю назад.
— Завтра, — сказала Варвара, откусывая сушку и запивая её чуть горьковатым чаем, — надо на подработку выходить. Деньги кончаются, а Марфе за травы я отдала почти всё, что оставалось.
— На какую подработку? — кот навострил уши, потому что тема денег его волновала не меньше, чем Варвару, от них зависело наличие колбасы в его миске.
— В магазин одежды в городе. Света предложила, её знакомая ищет продавца на две смены в неделю, чтобы по выходным подменять. Я согласилась. Работа не пыльная, платят нормально.
— Продавцом? — кот удивился так, будто она сказала, что собирается на Луну лететь. — Ведьма — и продавец? Это как? Ты будешь людям трусы продавать и одновременно сглаз снимать?
— Ведьме тоже есть надо, — усмехнулась Варвара, допивая чай и ставя кружку в мойку. — И тебе колбасу покупать.
Яшка задумался, видимо, взвешивал все «за» и «против», но возражать не стал, потому что колбаса перевешивала любые теоретические возражения.
*****
Магазин, куда Варвара устроилась на подработку, назывался «Шарм» и находился на первом этаже старого, ещё сталинской постройки, жилого дома на окраине города. Место это словно застыло во времени: асфальт на улице был весь в заплатках, витрины соседних ларьков покрылись пылью, а вывески выгорели на солнце так, что уже не разобрать, что на них написано.
В этом магазине продавали недорогую одежду: куртки, пуховики, пальто, плащи, для тех, кто не может позволить себе бутики в центре, но хочет выглядеть прилично.
Варвара вышла на первую смену в пятницу утром, когда в городе ещё не начался час пик, и автобусы были полупустыми. Она ехала, глядя в окно на просыпающиеся улицы, и пыталась представить, как сложится этот день. В голове всё ещё крутились мысли о происшествии с мешочком, о запахе сырой земли, который никак не выветривался из памяти, но она решительно отогнала их прочь: сегодня она не ведьма, а просто продавец.
Хозяйка магазина, полная, энергичная женщина лет пятидесяти пяти по имени Зинаида Петровна, встретила её на пороге, оглядела с ног до головы (новые джинсы, зелёный свитер, чистые кроссовки — для магазина сойдёт) и повела показывать кассу, склад и примерочные. Её движения были быстрыми, чёткими, а голос звучал так уверенно, будто она управляла не маленьким магазином на окраине, а целым торговым центром.
— Товар не уценивать без меня, — строго предупредила она, нажимая на кнопки кассового аппарата, который, казалось, помнил ещё советские времена и вот‑вот мог рассыпаться в прах от старости. — За порядком следить, вешалки не ломать, вешать аккуратно, чтобы всё висело ровно, по размерам.
— Поняла, — кивнула Варвара, запоминая, где лежат запасные ключи от примерочных и как открывать кассу, если она заест. В этот момент она вдруг почувствовала себя школьницей на первом уроке, старательно запоминающей правила, которые скоро станут привычными.
День прошёл настолько спокойно, что Варвара почти расслабилась, забыв о том, что она ведьма, а не просто продавец. Приходили люди: кто‑то мерил, кто‑то покупал, кто‑то просто смотрел и уходил. Она привыкала к новой роли вежливой, неприметной продавщицы, которая улыбается, советует, подаёт, считает сдачу. И в какой‑то момент ей даже показалось, что всё это её настоящее, а не временное прикрытие: запах ткани, стук вешалок, звон кассового аппарата создавали иллюзию нормальной жизни, в которой нет места подкладам, порчам и могильной земле.
Но после обеда пришла женщина лет сорока, в старом, выцветшем пальто и резиновых сапогах (явно приехавшая из области, потому что городские в такой сезон носят уже лёгкие куртки), померила ярко-синюю куртку с большими накладными карманами и блестящими молниями. Она вышла из примерочной держась за голову, и её лицо было таким белым, что веснушки на носу казались чёрными точками, будто кто‑то нарочно выделил их на фоне неестественно бледной кожи.
— У вас тут душно, — сказала женщина, опираясь на стойку. — Голова разболелась. Прямо как обручем сдавило.
— Извините, — ответила Варвара, открывая дверь на улицу, чтобы проветрить. В этот момент она поймала себя на мысли, что воздух и правда кажется каким‑то тяжёлым. — Присядьте, воды принести?
— Не надо, — женщина отмахнулась, накинула своё старое пальто и вышла на улицу, так и не купив куртку.
Через час пришла другая, девушка лет двадцати пяти, с ярким макияжем и в наушниках. Она тоже померила эту же самую синюю куртку и вышла через пять минут, держась за горло и кашляя.
— У вас в примерочной чем‑то пахнет, — сказала она, морщась. — У меня аллергия, я задыхаюсь. Вы бы проветрили как следует.
Варвара извинилась, проветрила примерочную, заглянула в неё, но ничего не почуяла. Обычный запах ткани, пыли и дешёвого освежителя воздуха, который Зинаида Петровна распыляла по утрам, оставляя после себя приторный аромат лаванды. Но что‑то в этой синей куртке было не так.
*****
Вечером, перед самым закрытием, пришла пожилая пара: муж и жена, оба в тёплых, вязаных шапках, несмотря на то, что на улице было почти летнее тепло. Женщина была сухонькая, с палочкой, и тоже померила ту же синюю куртку. Вышла из примерочной шатаясь, бледная как полотно, схватившись за сердце.
— Мне плохо, — прошептала она, оседая на стул, который Варвара предусмотрительно поставила у примерочной. — Сердце… давит…
Муж бросился к ней, достал из кармана маленькую коробочку с таблетками, дал ей таблетку, заставил разжевать. Зинаида Петровна, которая как раз вышла из подсобки, всполошилась, забегала, вызвала скорую, начала извиняться. Её обычно энергичный голос дрожал, а руки мелко тряслись, пока она наливала воды.
Варвара стояла в стороне и смотрела на синюю куртку, которая висела на вешалке. Вещь была ничем не примечательная. Но девушка почувствовала холодок, который она уже знала по подкладам и порчам. А еще был запах, он не был явным, скорее просачивался исподволь, смешиваясь с запахом ткани и дешёвого освежителя.
Она подошла ближе, стараясь не выдать своих намерений, и незаметно провела рукой над курткой. Пуговица в кармане чуть потеплела, намекая, что курточка с сюрпризом. Что‑то было вшито в ткань, что‑то, что реагировало на людей, вытягивало из них силы, давило на сердце, вызывало удушье.
«Кто‑то очень не хочет, чтобы эту куртку купили», — подумала Варвара, чувствуя, как внутри поднимается волна тревоги. Но кто и зачем? И главное: что именно спрятано внутри?
Зинаида Петровна подошла к ней, вытирая вспотевший лоб.
— Ну и денёк, Варюша… Ты видела? Три человека за день — и все с приступами! Может опять бури магнитные? Или вещь несчастливая сама по себе?
— Может, — Варвара улыбнулась, стараясь, чтобы улыбка выглядела естественной. — А давайте её пока уберём с витрины? На всякий случай.
— Да, да, конечно! — Зинаида Петровна схватила куртку и понесла в подсобку.
А Варвара осталась стоять у окна, глядя, как отъезжает скорая с пожилой женщиной, как муж идёт следом, сгорбившись, и как вечерняя тьма окутывает улицу, делая тени глубже, а звуки, приглушённее. В кармане пуговица оставалась тёплой, настойчиво говорящей: дело не в несчастливой по себе вещи. Дело в чём‑то гораздо более тёмном.
И ей предстоит это выяснить.
*****
Дома, уже за полночь, когда последние отблески заката давно растворились в густой чернильной темноте, а звёзды рассыпались по небу, словно серебряные крупинки на чёрном бархате, Варвара наконец переступила порог своего дома. Яшка встретил её на крыльце: пушистый силуэт в свете ночника, с требовательным и одновременно обиженным:
– Где колбаса? – Его голос прозвучал так обыденно, так по‑домашнему, что на мгновение Варвара почувствовала, будто весь мир снова стал простым и понятным. Но это ощущение тут же растаяло, стоило ей вспомнить сегодняшний день.
Она вздохнула, потрепала кота за ухо и, войдя в тёплую, пахнущую травами кухню, рассказала ему всё: про трёх женщин, про одну и ту же куртку, про головную боль, аллергию и сердце. Рассказывала медленно, подбирая слова, будто раскладывала перед собой кусочки мозаики, пытаясь сложить из них цельную картину. В какой‑то момент она поймала себя на том, что невольно теребит пуговицу в кармане, та становилась теплее, словно подавала знак: «Будь начеку».
— Подклад, — сказал кот сразу, даже не задумавшись. Его голос прозвучал серьёзно, без обычной насмешливой интонации. — Я такие вещи знаю. В старых вещах подклады делали часто: в подкладку прятали иглы, волосы, нитки, чтобы навредить тому, кто будет носить. В новых редко, но если кто‑то захотел навредить не тому, кто купит, а тому, кто примерит…
Варвара замерла, чувствуя, как внутри нарастает странное, тревожное волнение, будто она стояла на краю чего‑то важного, неизведанного.
— Кто? — спросила она, глядя коту в глаза.
— А кто у нас в посёлке нечистый на руку? — Яшка прищурился, и его жёлтые глаза в темноте кухни блеснули, как два маленьких фонаря, отбрасывая причудливые блики на стены. — Тамара Васильевна, например. Или кто‑то из её знакомых, кто хочет насолить Зинаиде Петровне. Или просто навредить всем, кто зайдёт в магазин зажиточной односельчанки. Злость — она неразборчива. Она как сорняк: растёт где попало, цепляется за всё подряд, отравляет всё вокруг.
Варвара помолчала, глядя в окно, на тёмное, звёздное небо. Звёзды казались такими далёкими и равнодушными, будто им не было никакого дела до человеческих бед, проклятий, спрятанных в подкладках курток, до тревог одной одинокой знахарки. Но в то же время они словно напоминали: мир гораздо больше, чем кажется, и в нём есть место и добру, и злу, и магии, и простым человеческим слабостям.
— Надо проверить, — сказала она наконец.
— Сегодня? — Яшка посмотрел на часы, которые показывали половину первого.
— Ну-у-у-у да-а-а-а-а, — подтвердила Варвара. — Магазин закрыт, ключи у меня на время смены, Зинаида Петровна дала, чтобы я могла утром открыть, если она задержится.
— Ты с ума сошла, — сказал Яшка, но без прежней уверенности, будто уже смирился с тем, что его хозяйка, ненормальная в самом лучшем смысле этого слова. — Ночью лезть в чужой магазин. Да ещё и не просто магазин, а тот самый, где кто‑то решил поиграть в тёмные игры.
— А когда? — Варвара пожала плечами, стараясь скрыть, что внутри у неё всё дрожит от смеси волнения и азарта. — Днём там люди, хозяйка. А ночью тихо, темно, никто не увидит. Я быстро. Проверю куртку и назад.
Яшка вздохнул тяжело и протяжно, как уставший пенсионер, который уже понял, что от судьбы не уйдёшь, а от этой сумасшедшей хозяйки, тем более. Он спрыгнул с котла, потянулся, выгибая спину дугой, и пробормотал:
— Ладно. Но если нас поймают, я ничего не знаю. Я просто кот. И вообще, это ты всё придумала, а я там случайно оказался.
— Договорились, — усмехнулась Варвара, накидывая куртку и проверяя, на месте ли телефон. Экран засветился мягким голубым светом, высветив её лицо с искрой озорства в глазах. — И да, колбаса будет. После. Если выживем.
Кот фыркнул, но в его взгляде мелькнуло что‑то похожее на уважение.
— Ну и компания мне досталась, — пробормотал он, следуя за Варварой к двери. — То подклады, то ночные вылазки… Когда уже будет нормальная жизнь с молоком, сметаной и солнечными пятнами на подоконнике?
— Скоро, — пообещала Варвара, открывая дверь в ночь. — Всё будет. Но сначала, куртка.
Воздух снаружи был прохладным, где‑то вдалеке ухнул филин, и Варвара невольно улыбнулась. Что бы ни ждало их в магазине, она была готова. А рядом шёл Яшка, ворчливый, но верный спутник в этом странном, опасном и таком увлекательном мире.
*****
Варвара и Яшка стояли у служебного входа в «Шарм», неприметной железной двери с облупившейся краской, которая выходила в тёмный, грязный переулок.
Путь сюда начался ещё в деревне, пару часов назад. Варвара выкатила из сарая старый велосипед с погнутым крылом, скрипучим звонком и сиденьем, протёртым до дыр. Яшка с видом величайшего мученика взобрался на багажник, вцепился когтями в проволоку и мрачно объявил:
— Если я умру, — завещаю тебе все свои мышиные трофеи. И не вздумай отдавать мою миску новому коту.
— Не умрёшь, — хмыкнула Варвара, проверяя шины. — Мы же не на край света едем. Всего‑то до города.
— «Всего‑то», — передразнил кот. — А если шина лопнет? А если нас заметут? А если…
Договорить он не успел: велосипед тронулся с места, и Яшка, потеряв равновесие, вцепился в раму ещё крепче, заставив Варвару расхохотаться.
Ехали они по просёлочной дороге, залитой лунным светом. Ветер свистел в ушах, трава вдоль обочины шелестела, будто перешёптывалась с ними. Где‑то ухала сова, а Яшка время от времени ворчал:
— Ну и транспорт! В следующий раз я поеду на такси. Или на птице. На вороне, например. Они, говорят, умные.
— Зато бесплатно, — парировала Варвара. — И экологично.
— Экологично? — фыркнул кот. — Экологично — это когда тебя везут, а ты спишь. А это… экстрим какой‑то.
Благо городок был не так далеко. Вскоре показались огни уличных фонарей, замелькали силуэты домов. Яшка оживился:
— О, цивилизация! Теперь главное, чтобы нас не приняли за ночных грабителей. Ты, между прочим, выглядишь подозрительно: в плаще, с котом на багажнике…
— А ты выглядишь как кот, который едет на велосипеде, — подмигнула Варвара. — Так что подозревать будут скорее тебя.
Они свернули в переулок, прислонили велосипед к забору и направились к служебному входу в «Шарм». Где‑то вдалеке слышался отдалённый гул проезжающей машины, но здесь, в этом закоулке, время словно остановилось. Воздух был густым, пропитанным запахами сырости и старого кирпича. Дверь перед ними выглядела так, будто её не открывали годами: краска облупилась, ручка покрылась ржавчиной, а замочная скважина напоминала тёмный глаз, следящий за незваными гостями.
Яшка поёжился и тихо пробормотал:
— Ну что, идём? Или сначала придумаем легенду, почему мы тут ночью ошиваемся?
Варвара вздохнула, поправила плащ и потянулась к ручке:
— Идём. И постарайся не выглядеть так, будто собираешься стащить что‑то со стойки администратора.
— Я всегда так выгляжу, — невозмутимо ответил кот. — Это моя естественная харизма.
Варвара открыла дверь ключом, замок щёлкнул тихо, будто нехотя, и отключила сигнализацию. Мнительная Зинаида Петровна показала ей код на всякий случай, сказав с ворчливостью:
– Вдруг я заболею, а ты одна останешься. Не бросай магазин на произвол судьбы, ладно? А то не нравятся мне эти приступы покупателей в моём магазине…
Внутри магазина было темно и тихо, так тихо, что слышно было, как жужжит холодильник в подсобке и как где‑то на потолке шуршит мышь или крыса.
— Фонарик есть? — шёпотом спросил Яшка, хотя в пустом магазине можно было говорить громко, всё равно никого нет. Его голос прозвучал неожиданно громко в этой тишине, заставив Варвару вздрогнуть.
— Есть, — ответила она, включая свет на телефоне. Узкий, белый луч выхватил из темноты стойку с кассой, вешалки с одеждой, примерочные в глубине зала. — На телефоне.
Она прошла в подсобку, стараясь ступать бесшумно. Синяя куртка висела на плечиках среди других бракованных вещей, которые нужно будет уценить утром.
— Давай сюда, — велел кот, запрыгивая на стремянку, которую Варвара предусмотрительно придвинула. — Снимай.
Варвара сняла куртку с вешалки, положила на обеденный стол и достала из кармана маленькие, острые ножницы для ниток.
— Режь подкладку, — сказал Яшка, усаживаясь на стол рядом и внимательно следя за её действиями. — В районе воротника или под мышками. Туда обычно прячут, чтобы не нащупать при носке.
Варвара осторожно, стараясь не порвать синтепон, разрезала ткань на левом рукаве, там, где подкладка соединяется с основной тканью. Ничего, кроме серого, безликого синтепона. На правом рукаве тоже пусто. Потом под воротником, там, где обычно ставят ярлык с размером и составом ткани. Ножницы наткнулись на что‑то твёрдое.
— Есть, — выдохнула Варвара, чувствуя, как пуговица в кармане становится горячей. Сердце забилось чаще, а в горле пересохло. Она вдруг осознала, насколько всё это серьёзно.
Она раздвинула разрез двумя пальцами, стараясь не касаться содержимого, и посветила фонариком. Внутри, между подкладкой и синтепоном, лежали: три иголки, одна из них была согнута пополам, пучок чёрных волос, перевязанных ниткой, и маленький, пожелтевший клочок бумаги, сложенный вчетверо, с чем‑то написанным на внутренней стороне.
Варвара вытащила всё на стол, иглы блеснули в свете фонарика, волосы завились, как живые, бумажка легла отдельно, чуть поодаль, будто боялась смешаться с остальным.
— Ну что, — сказал Яшка, принюхиваясь к находкам и чихая так громко, что эхо прокатилось по комнате. — Подклад как подклад. Иглы на боль и сердечные приступы. Волосы на привязку, чтобы порча держалась, не рассеивалась. Бумажка на имя, на того, кому всё это адресовано.
— Чьё имя? — спросила Варвара, хотя уже догадывалась. Её пальцы дрожали, когда она разворачивала клочок.
Бумага была старой, с жёлтыми краями, исписанной корявым, торопливым почерком, каким пишут люди, которые не привыкли к письму, но стараются, будто каждое слово даётся им с трудом. На клочке было написано одно слово: «Зинаида».
— Хозяйка магазина, — выдохнула Варвара, чувствуя, как холод пробегает по спине, поднимается к затылку, заставляя волоски на руках встать дыбом. — Кто‑то хочет ей навредить. Или разорить. Каждый, кто наденет эту куртку, получает часть порчи: головную боль, удушье, сердечный приступ. — А клиенты — просто расходный материал, — хмыкнул Яшка, и в его хмыканье прозвучало столько презрения, сколько он обычно проявлял к мышам, которые недостаточно быстро бегают. — Вот раньше ведьмы были интеллигентные, порчи делали с умом, на того, кто заслужил, и чтобы никто посторонний не пострадал. А сейчас иголки в куртки суют, не думая, кто померит. Бабка, девушка, ребёнок… всё равно. Дилетантизм, Варварушка, чистой воды.
Варвара невольно улыбнулась, несмотря на жуть ситуации. Яшка умел разрядить обстановку, даже когда вокруг творилось что‑то недоброе.
Она сфотографировала всё на телефон, завернула иглы и волосы в салфетку, взятую со стола.
— Что делать? — спросила она, зашивая разрез на подкладке, криво, но так, чтобы не бросалось в глаза, если специально не искать. Руки её слегка дрожали, но она старалась сосредоточиться на стежках, чтобы не поддаваться страху.
— Убрать, — сказал кот, спрыгивая с прилавка и потягиваясь. — И рассказать хозяйке. Только осторожно. Не все верят в подклады. Скажешь ей про порчу и она может подумать, что ты сумасшедшая, и уволит тебя в тот же день.
— А если не поверит? — Варвара повесила куртку обратно на вешалку, поправила рукава, чтобы не было заметно, что её трогали. В груди нарастала тревога: она не хотела подводить Зинаиду Петровну, но и не знала, как убедить её в реальности угрозы.
— Тогда уволишься, — кот посмотрел на неё жёлтыми, немигающими глазами. — Потому что люди дальше болеть будут. И это будет на тебе, как на человеке, который знал, но промолчал.
Они вышли из магазина, закрыли дверь, включили сигнализацию, красный глазок на коробке замигал часто, раздражая всполохами света.
Ночь была тёмной, безлунной, и где‑то вдалеке протяжно выла собака, чуяла что‑то, что не могли видеть люди. Ветер шелестел листьями, и Варваре показалось, что он шепчет что‑то.
— Как думаешь, — спросил Яшка, сидя на плече и вцепившись когтями в куртку, чтобы не упасть, — кто это сделал?
— Тамара Васильевна, — ответила Варвара, не сомневаясь. — Или кто‑то, кто хочет навредить Зинаиде. Но тянет от игл тем же холодом, что и от соседки. И запах земли тот же, сырой, могильный.
— Проверим?
— Проверим, — Варвара вздохнула, чувствуя, как усталость наваливается снова. — Но не сегодня. Сегодня ужин и сон.
*****
Дома Варвара занялась очищением, дело уже привычное, но от этого не менее тягостное. Она вымыла иглы солёной водой: те зашипели, как змеи, разбуженные в самый неподходящий момент, и покрылись чёрным налётом. Варвара тщательно смывала его под краном, наблюдая, как струйки воды уносят прочь остатки чужой злобы, и невольно вздыхала, каждый раз казалось, что вместе с налётом уходит частичка её собственных сил.
Волосы она сожгла в печи. Они горели долго, с треском, словно сопротивлялись огню, с запахом палёной шерсти, который въедался в ноздри. Пепел от них получился чёрным, он прилипал к совку, будто не хотел покидать печь, цеплялся за последний шанс остаться в этом мире. Варвара собрала его в маленький бумажный пакетик, завязала на три узла и отложила подальше: завтра нужно будет отнести на перекрёсток, подальше от дома.
Бумажку она тоже отправила в печь. Та вспыхнула мгновенно, синим пламенем, почти без дыма. От неё осталась только тонкая, серая полоска пепла, лёгкая, почти невесомая, но Варвара знала: лёгкость эта обманчива. В ней таилась память о чьих‑то намерениях.
Перед сном Варвара достала пуговицу, та на лежала на ладони, тёплая, чуть вибрирующая, как живое существо, которое только что закончило тяжёлую работу. Варвара внимательно рассмотрела её гладкую поверхность, изучила каждый след: кошачью царапину, вмятину от шага, точку от первой работы, трещину от зеркала… И тут она заметила новый знак, тонкую, изогнутую линию, похожую то ли на иглу, то ли на волос, то ли на след от ногтя. Линия была едва заметной, но чёткой, будто кто‑то провёл по дереву острым предметом. Варвара погладила её пальцем, чувствуя под подушечкой неровность новой отметины.
— Ещё одна работа, — сказала она, убирая пуговицу под подушку, поближе к сердцу, чтобы та могла шептать ей во сне, предупреждать, оберегать. — И не последняя.
Пуговица молчала, но Варвара и не ждала слов. Она чувствовала её тепло и молчаливую поддержку.
В голове невольно всплыли слова Яшки: «Кто‑то очень не хочет, чтобы ты здесь жила спокойно. Или не ты, а вообще кто‑то, кто умеет с этим всем работать». Варвара вздохнула. Она знала: завтра будет новый день и новый подклад. Где‑то в Сосновке или рядом кто‑то плёл свою паутину, терпеливо, аккуратно, не торопясь. И паутина эта тянулась к ней.
Она закрыла глаза и провалилась в глубокий сон.
Ссылка для поддержки штанов автора)