После той напряжённой, почти детективной истории с иглами в куртке, когда Варвара рисковала ночным визитом в чужой магазин и нашла подклад, предназначенный Зинаиде Петровне, она честно рассказала хозяйке «Шарма» всё: и про иглы; и про волосы; и про бумажку с именем. В тот момент, пока она говорила, Варвара невольно отмечала, как меняется лицо Зинаиды Петровны: сначала недоверие, потом растерянность, а затем откровенный страх, который прорвался наружу.
Зинаида Петровна, женщина практичная и далёкая от мистики, тем не менее побледнела так, что её лицо стало одного цвета с меловой линией на футбольном поле. Она перекрестилась мелко, часто, будто пыталась отгородиться от чего‑то невидимого, но осязаемого, и велела сжечь всё немедленно, даже не спрашивая, как Варвара вообще додумалась разрезать подкладку на товаре.
— Кто ж это на меня? — прошептала она, прижимая руки к груди, и в её глазах плескался самый настоящий ужас, который бывает у людей, которые никогда не верили в порчу, а потом вдруг столкнулись с ней лицом к лицу. — Я никому плохого не делала. Никого не обманывала, товар не уценяла без нужды, зарплату платила вовремя. За что?
Варвара смотрела на неё и чувствовала странное сочетание жалости и тревоги. Ей хотелось успокоить женщину, сказать, что всё обойдётся, но слова застревали в горле.
— Может, конкуренты, — предположила Варвара, хотя сама думала иначе, слишком знакомым был холод, исходивший от игл, слишком похожим на тот, что тянулся от Тамары Васильевны. — Или кто‑то из знакомых. Но куртку лучше убрать с продажи, пока мы не разобрались. И вообще, всю партию проверить.. мало ли, подклад может быть не один.
Зинаида Петровна спорить не стала, настолько была напугана, что готова была согласиться с любым предложением, даже самым нелепым. Куртку списали в брак и сожгли за городом на пустыре, подальше от жилья, а Варвара получила щедрую премию и ещё две дополнительные смены в неделю, потому что Зинаида Петровна, как выяснилось, была женщиной благодарной и предпочитала держать рядом тех, кто уже доказал свою полезность.
— Молодец, — сказал Яшка, когда Варвара пришла домой с деньгами и каталкой колбасы (специально зашла в магазин по дороге, чтобы порадовать кота). Он уселся напротив, внимательно следя за каждым её движением, и довольно заурчал, едва уловив аромат. — И хозяйку спасла, и себя показала. И колбасу не забыла — это главное.
— Показала, — вздохнула Варвара, выкладывая продукты на стол и чувствуя, как усталость, накопившаяся за долгую, нервную неделю, медленно отпускает плечи. Она села на стул, вытянула ноги и на мгновение закрыла глаза, наслаждаясь тишиной и ощущением, что хотя бы сейчас можно расслабиться. — Теперь она меня чуть ли не святой считает. Сказала: «Варвара, вы ангел‑хранитель». А я даже не знала, что делать с комплиментами. Так неловко стало, будто я фокусы показала.
— А ты не святая, — кот запрыгнул на стол, понюхал колбасу и довольно заурчал. — Ты ведьма. Это разные вещи. Святые молятся, а ведьмы делают. Ты сделала — молодец. Не зазнавайся только.
Варвара только покачала головой и принялась разогревать ужин. В кухне запахло жареным луком и травами, которые она добавила для аромата. Пламя под сковородой трепетало, отбрасывая тёплые блики на стены, а за окном уже темнело, день медленно перетекал в вечер, даря ощущение уюта и безопасности.
*****
Дни после этого потянулись размеренной чередой, почти скучной, но с постоянным напряжением где‑то под ложечкой, которое не отпускало её с самого переезда в Сосновку. Оно не давило, не кричало, а просто жило внутри, как тихий шёпот: «Будь начеку».
Огород, куры, редкие клиенты (две женщины с «испугом», одна девушка с «тоской», которую Варвара выгоняла мятой и зверобоем), смены в магазине, где она уже научилась улыбаться покупателям и быстро пробивать чеки. Всё шло своим чередом, но Варвара не могла отделаться от ощущения, что за этой размеренностью скрывается что‑то ещё, что‑то, что ждёт своего часа.
Пуговица в кармане иногда грелась к приходу посетителей, иногда оставалась холодной, и Варвара уже научилась по её теплу определять, стоит ли ждать проблем или можно выдохнуть. Иногда она ловила себя на мысли, что прислушивается не только к пуговице, но и к тишине вокруг: к шороху листьев за окном, к скрипу половиц, к далёкому лаю собак. Всё это стало частью её нового ритма жизнис осторожного, внимательного, пронизанного ощущением, что мир не так прост, как кажется.
Тамара Васильевна появлялась на улице всё так же в своём платочке, с той же сахарной улыбкой, махала рукой, желала отличного дня, но в гости больше не заходила. Яшка при её виде прятался под кровать и вылезал только когда соседка скрывалась за поворотом, и Варвара видела, как дрожит его хвост и как шерсть встаёт дыбом.
— Она что‑то задумала, — сказал кот однажды, когда Тамара Васильевна прошла мимо их забора, даже не взглянув в их сторону, слишком демонстративно это было. — Чую. Но пока тихо. Слишком тихо. Мне это не нравится.
— И слава богу, — ответила Варвара, хотя внутри у неё тоже поселилось нехорошее липкое предчувствие. Она посмотрела в окно, где за деревьями уже сгущались сумерки, и невольно сжала пуговицу в кармане. — Пусть тишина длится как можно дольше.
Но покой, как и следовало ожидать, длился недолго.
*****
В среду, под вечер, в калитку постучали, негромко, робко, старческой, дрожащей рукой, будто тот, кто стоял за дверью, боялся потревожить чужой покой или опасался, что его прогонят. Звук был таким тихим, что Варвара уловила его лишь потому, что в этот момент замерла у окна, прислушиваясь к шелесту листьев на яблонях.
Она открыла а перед ней стояла, прижимая к груди старенькую, потрёпанную сумку, старушка. Маленькая, сгорбленная, согнутая годами и горем, в старой, выцветшей кофте, и в тёмном платке, завязанном узлом под подбородком. Из‑под платка выбивались седые, жидкие волосы, а лицо в глубоких морщинах, было бледным, опухшим от долгих слёз. Красные глаза с припухшими веками смотрели на Варвару с такой смесью надежды и отчаяния, что у той защемило сердце. В этом взгляде читалась вся боль матери, потерявшей самое дорогое, и робкая вера в то, что кто‑то всё же сможет помочь.
— Вы Варвара? — спросила старушка дрожащим голосом, который срывался на шёпот, будто каждое слово давалось ей с трудом.
— Да, — Варвара посторонилась, открывая калитку шире, и невольно улыбнулась, стараясь передать хоть каплю тепла. — Заходите, пожалуйста.
Старушка вошла медленно, осторожно, будто каждый шаг давался ей с трудом, села на стул у окна, на который Варвара указала рукой, и долго молчала, сжимая в пальцах край платка так, что побелели костяшки. Яшка вылез из‑за дивана, сонный, с шерстью, торчащей во все стороны, уставился на гостью жёлтыми, немигающими глазами.
— Меня зовут Анфиса Петровна, — сказала она наконец, и голос её дрожал, как струна, которую вот‑вот порвут. — Я с Городищенской улицы, у самого леса, где старые берёзы. Сын у меня пропал. Третью неделю.
— Взрослый? — спросила Варвара, чувствуя, как пуговица в кармане становится тёплой.
— Сорок два ему. Сергей, — старушка всхлипнула — один короткий, сдавленный звук, который она тут же подавила, прижав платок к лицу. — Работал в городе, на заводе, слесарем. Уволился недавно, сказал, что устал, что душа не лежит. Приехал ко мне, пожил неделю, помогал по хозяйству, крышу починил, дров наколол. А потом собрался и ушёл. Сказал, погуляю, по лесу схожу, воздухом подышу. И не вернулся. Телефон не отвечает, сначала гудки были, потом «абонент недоступен». Друзья не видели, на работе прошлой его нет, в больницы не поступал.
Варвара слушала, и внутри у неё всё сжималось. Она знала этот тип пропаж, когда человек исчезает без следа, будто его и не было. И знала, что за такими исчезновениями часто стоит что‑то большее, чем простая случайность.
— В полицию обращались? — Варвара поставила перед старушкой кружку с успокаивающим мятным чаем, но Анфиса Петровна даже не притронулась.
— Обращалась, — Анфиса Петровна вытерла глаза платком с обтрёпанными краями. — Приходила, заявление писала, участковому всё рассказала. А он сказал: «Взрослый мужчина, сам ушёл, сам вернётся. Не маленький, чтобы его искать. Дайте неделю — объявится». А вот уже три недели прошло, а он не объявился. И снится мне каждую ночь: стоит он в тёмной комнате, бледный, худой, глаза пустые, а рядом с ним кто‑то. Тёмный, большой, корявый, как корень. И смотрит на него, как пёс на кость.
Варвара молчала, слушая, чувствуя, как пуговица в кармане становится теплее, будто подталкивала: «Берись. Это твоё». Она закрыла глаза на мгновение, пытаясь уловить отголоски того, что происходило с Сергеем, но пока было только эхо тревоги, густой, вязкий туман, в котором терялись любые очертания.
— Я не экстрасенс, — сказала она наконец, подбирая слова, которые не напугали бы старушку, но и не обнадёжили бы ложной надеждой. — Но могу попробовать посмотреть. Только это не гадание на картах и не звонок по телефону. Я сделаю обряд на воде. Вода покажет дорогу или не покажет. Не обещаю, что получится. Но попробую.
— Делайте что угодно, — Анфиса Петровна полезла в кошелёк, достала смятые, тёплые купюры, положила на стол. — Я заплачу. Сколько скажете.
— Потом, — Варвара мягко отодвинула деньги, стараясь, чтобы жест не выглядел резким. — Сначала — работа. А платить будете, если найдём.
*****
Варвара попросила старушку принести на следующий день что‑нибудь из вещей сына, что‑то, что хранит его запах, память. И фотографию — свежую, где хорошо видно лицо.
— И если есть что‑то, что он носил перед уходом, обувь, куртку, тоже принесите, — добавила она. — Чем больше привязок, тем точнее вода ответит.
Анфиса Петровна кивнула, тяжело поднялась со стула, и, пообещав вернуться утром, ушла, оставив на столе нетронутую кружку чая и запах горя.
Когда за ней закрылась дверь и её шаркающие шаги затихли на дорожке, Яшка потянулся, выгнул спину дугой и громко зевнул, показав розовый язык и острые клыки.
— Сложный случай, — сказал он, глядя на Варвару своими жёлтыми глазами. — Мужик пропал, мать чует беду, а вода — стихия капризная. Не захочет показывать — не покажет. Да и если покажет — не факт, что мы успеем.
— Покажет, — ответила Варвара, поглаживая пуговицу в кармане. — Должна. Иначе зачем она так греется?
Яшка фыркнул, но спорить не стал. Вместо этого он запрыгнул на подоконник, свернулся клубком и закрыл глаза, будто знал: завтра будет долгий день. А Варвара осталась стоять у окна, глядя, как сумерки окутывают двор.
*****
На следующее утро, едва рассвело и солнце только‑только позолотило верхушки сосен, окрасив их в нежные персиковые тона, Анфиса Петровна пришла снова, на этот раз с большим, тяжёлым пакетом, который она прижимала к груди, словно младенца. В её глазах читалась смесь надежды и отчаяния, а пальцы, сжимавшие ручки пакета, слегка дрожали.
Она вошла в дом неслышно, будто боялась спугнуть удачу, и выложила на кухонный стол вещи, каждая из которых хранила частицу чьей‑то жизни. Сначала старую, нестираную футболку Сергея: серую, в мелкую полоску, с запахом пота и табака, с въевшимся, давним теплом его тела. Затем фотографию, на которой мужчина с усталыми, глубоко посаженными глазами стоял у крыльца своего дома, прищурившись на солнце. Взгляд его был таким пронзительным, что Варваре на мгновение показалось, будто он смотрит прямо на неё. Последней легла деревянная ложка, потемневшая от времени и частого использования, с выведенным на черенке узором, который когда‑то вырезал, наверное, какой‑то умелец. Ложка лежала на столе, будто ожидая, что её вот‑вот возьмут и зачерпнут ею горячий суп.
— Всё, — сказала Варвара, принимая вещи и чувствуя, как от них исходит невидимое, но ощутимое тепло, нить, которая связывала эти предметы с живым человеком. Она провела пальцем по ткани футболки, вдохнула запах и на мгновение закрыла глаза, пытаясь уловить отголоски энергии Сергея. — Теперь ждите. Я съезжу в город, там проведу обряд. Дома нельзя, нужна чужая, с реки, из того места, где вода течёт быстро и не застаивается. Там, где она несёт в себе память тысяч путников, где её сила не скована привычными стенами.
— А я? — старушка посмотрела на неё с тревогой, в её глазах заблестели слёзы, готовые вот‑вот скатиться по морщинистым щекам. — Можно мне с вами?
— Нет, — твёрдо ответила Варвара, стараясь, чтобы голос звучал мягко, но непреклонно. — Когда работаешь с водой, не должно быть никого, кроме того, кто делает обряд. Лишние люди, лишние эмоции, они мутят воду, как камешки, брошенные в спокойный пруд. Сидите дома, молитесь, если умеете, и ждите моего звонка. Всё будет хорошо, Анфиса Петровна. Я сделаю всё, что смогу.
Анфиса Петровна кивнула, перекрестилась на икону в углу (Варвара даже не заметила, когда та появилась, наверное, осталась ещё от Петровича) и вышла, оставив на столе конверт с деньгами, «задаток», как она сказала. Конверт лежал на столе, словно маленький островок реальности среди мира мистики и тайн.
Варвара собирала рюкзак, а Яшка, который всё это время крутился рядом и мешал, то цепляясь за край миски, то пытаясь сунуть нос в полынь, запрыгнул на плечо и заявил:
— Ты зачем? — спросила Варвара, хотя ответ уже знала. В её голосе звучала смесь раздражения и нежности, как всегда, когда кот ввязывался в её дела.
— А ты думала, я тебя одну пущу? — кот фыркнул и вцепился когтями в ветровку, устроившись поудобнее. — В городе всякое бывает. И на реке — тоже. А я — твой ангел‑хранитель, хоть и облезлый. Кто, если не я, будет предупреждать тебя о засадах и отгонять злых духов своим величественным видом?
— Ты — наказание, — вздохнула Варвара, но спорить не стала. Уголок её рта невольно дрогнул в улыбке. — Ладно, хранитель. Только не мешай. И не вздумай ловить рыбу во время обряда — это не пикник.
— Рыба подождёт, — важно ответил Яшка, потягиваясь. — Главное — чтобы Сергей нашёлся. А то кто будет кормить меня сметаной по субботам?
Варвара рассмеялась, и напряжение, сковывавшее её с утра, немного отпустило. Она застегнула рюкзак и посмотрела в окно, солнце уже поднялось выше, заливая двор золотистым светом. День обещал быть долгим, но теперь, с Яшкой на плече, он казался чуть менее пугающим.
— Пойдём, — сказала она, беря ключи. — Пора узнать правду.
Кот важно кивнул, а Варвара на мгновение почувствовала, как пуговица в кармане слегка потеплела, будто одобрила их решение. Она глубоко вдохнула, пытаясь унять лёгкое волнение, и вышла из дома.
*****
Они доехали до райцентра на старом, дребезжащем автобусе, который трясло так, будто он вот‑вот рассыплется на ходу. Скрип рессор, гул двигателя и монотонное шуршание колёс убаюкивали, но Варвара не могла расслабиться. Она смотрела в окно, на мелькающие пейзажи, и чувствовала, как с каждым километром отдаляется от уже привычной Сосновки.
Потом пересели на электричку до другого города, который был незнакомым, чужим, и Варвара ощущала себя в нём крошечной и уязвимой, словно ребёнок, потерявшийся на шумном базаре. Она невольно сжимала в кармане пуговицу, и та чуть заметно грела ладонь, напоминая: ты не одна.
Яшка, устроившийся у неё на плече, фыркнул, поёрзал, устраиваясь поудобнее, и пробормотал:
— Ну и дыра. У нас в Сосновке хоть воздух чистый, а тут… будто в бочке с солёными огурцами сидишь.
— Терпи, — тихо ответила Варвара, слегка улыбнувшись. — Скоро будем на реке. Там легче станет.
Она нашла реку, но не ту, что текла через райцентр, а другую, поменьше, с быстрым, холодным течением и берегами, заросшими ивой и ольхой. Вода здесь очень быстро двигалась, дышала, жила. И в этом движении было что‑то успокаивающее, будто сама природа шептала: «Всё будет хорошо. Я помогу».
— Здесь, — сказала Варвара, садясь на берегу на старый, замшелый камень и ставя перед собой рюкзак. Камень был холодным, влажным, но она не обратила на это внимания, всё её внимание сосредоточилось на предстоящем обряде.
Она достала миску, налила в неё воды из реки, зачерпнула ладонями, потому что ковша не было, и вода обожгла холодом. Положила на дно миски фотографию Сергея лицом вверх, чтобы вода смотрела в его глаза. Сверху бросила щепотку соли, чтобы вода не путала, и три травинки полыни для горечи, чтобы правда не была сладкой.
— Смотри, — велела Варвара Яшке, который сидел на её плече и внимательно следил за каждым движением, шевеля усами. — Если что‑то поймёшь — скажи. Только без своих шуточек, ладно? Сейчас не до них.
— Да какие тут шутки, — буркнул кот. — Тут жуть такая, что и мыши попрятались.
Она зажгла свечу, одну из трёх, белую, поставила её за миской, так, чтобы свет падал на воду, не давая теням сгуститься по краям. Потом взяла футболку Сергея, сжала её в левой руке, а правую, рабочую, опустила в воду, до самого дна, коснувшись фотографии. Пальцы закололо от холода, но Варвара не отдёрнула руку, она знала, что это только начало.
И начала читать.
— Вода‑водица, сестра моя, помощница моя, — зашептала Варвара. — Вода живая, вода быстрая, вода бегущая, покажи мне дорогу. Где Сергей, сын Анфисы, рабы Божией. Куда ушёл. С кем остался. Что с ним стало. Открой мне, воде, своё нутро, не таись, не молчи.
Она читала долго, почти полчаса, не открывая глаз, не вынимая руки из миски.Пуговица в кармане грелась всё сильнее, и Варвара чувствовала, как тепло перетекает из бедра в руку, в пальцы, в воду, будто невидимая нить соединяла её с чем‑то далёким, неведомым.
Вода в миске потемнела, сначала чуть‑чуть, едва заметно, потом всё больше, пока не стала почти чёрной, как дёготь.
– Смотри! — прошептал Яшка, и в его голосе не было привычной ворчливости. Его когти впились в плечо Варвары, но она не почувствовала боли, всё её внимание было приковано к воде.
В черноте, на поверхности воды, начали появляться очертания. Сначала размытые, как сквозь грязное, запотевшее стекло. Потом чётче, резче, будто кто‑то настраивал объектив. Варвара затаила дыхание, боясь спугнуть видение.
Она увидела дорогу. Грязную, разбитую, с глубокими колеями, идущую между полей. Дорога вела к густому лесу с низко нависшими ветвями, которые будто пытались схватить любого, кто осмелится войти.
Потом дом. Старый, бревенчатый, с тёмными, заколоченными окнами и покосившимся крыльцом, стоящий в низине, у самого леса, почти скрытый деревьями. Дом был нежилым — это чувствовалось даже через воду, через расстояние, через всё, но в нём кто‑то был. От него веяло холодом и тоской, будто стены впитали в себя все беды, которые когда‑либо случались в этих местах.
— Где это? — спросил Яшка, и его усы дрожали от напряжения.
— Не знаю, — ответила она, вглядываясь в каждую деталь, запоминая дорогу, повороты, приметы. — Но недалеко. Час‑два на машине. Может, даже меньше.
Изображение изменилось. Вода показала комнату с занавешенными окнами. В углу, на полу, на старом, грязном матрасе, сидел человек. Сергей. Он был худым, бледным, с запавшими щеками и пустыми, немигающими глазами, смотрел в одну точку, обхватив колени руками и раскачиваясь вперёд‑назад, как маятник.
А рядом с ним, на корточках, сидела тень. Большая, корявая, с длинными, узловатыми руками, которые, казалось, были длиннее, чем нужно. У тени не было лица, только смутный силуэт, похожий на корень или на старую, высохшую ветку. Она сидела и смотрела на Сергея, как пёс на кость.
— Беда, — выдохнула Варвара, чувствуя, как холод пробегает по спине, от затылка до копчика. — Прижилась. Он сам её позвал.
— Как? — спросил Яшка, и его уши прижались к голове.
— Не знаю. Может, что‑то сделал в лесу — сломал, сорвал, переступил. Может, влез не туда — в старый дом, в заброшенную баню, в могилу. Может, просто открыл дверь, а она вошла. Такие твари не приходят сами, их зовут. Или впускают.
Вода плеснула один раз, второй, и изображение исчезло, растворилось в черноте, а потом чернота тоже ушла, и вода стала обычной, прозрачной, как и была. В тот же миг пуговица остыла, а в воздухе повисла тишина, такая глубокая, что было слышно, как где‑то вдалеке кричит ворона.
Варвара потушила свечу (она догорела почти до конца, остался только маленький, оплывший огарок), вылила воду в реку, чтобы унесло остатки обряда, чтобы не осталось ничего, что могло бы привлечь внимание тёмных сил.
— Всё, — сказала она, вытирая мокрую руку о траву. — Я видела. Теперь надо найти этот дом.
— Как? — кот спрыгнул с плеча, обошёл миску, понюхал оставшийся на дне след соли и полыни, чихнул и помотал головой. — По дороге? Ты запомнила?
— По дороге, — Варвара кивнула, чувствуя, как усталость наваливается на плечи. Но она не позволила себе сдаться. — Я запомнила поворот у старого дуба, потом мост через ручей, потом лес и дом в низине. Там, наверное, граница с соседней областью, места глухие, заброшенные деревни.
— Это на границе с нашей областью, — подтвердил Яшка, почесав лапой ухо. — Я слышал от других котов котов, там люди пропадали. И не только люди. Но ты уверена, что справишься? Сущность сильная.... Она не уйдёт просто так, не отпустит добычу.
— Не уверена, — честно ответила Варвара, собирая миску и свечу в рюкзак. — Но не оставлять же его там.
*****
Они вернулись в Сосновку к вечеру, когда солнце уже село и последние лучи догорали за лесом. Воздух был пропитан запахом влажной земли и цветущей черёмухи, сладким, густым, почти осязаемым. Но Варваре не удавалось насладиться этой красотой: тревога, тяжёлая и вязкая, оседала внутри, словно свинец.
Анфиса Петровна ждала у калитки, прижимая к груди платок, и вся дрожала, как осиновый лист на ветру. Её фигура в тускнеющем свете казалась хрупкой и беззащитной, а тень, вытянувшаяся на земле, напоминала скорбный силуэт, будто сама судьба уже поставила печать на её горе.
— Нашли? — спросила она, поднимаясь навстречу, и голос её сорвался на шёпот, в котором смешались надежда и отчаяние.
— Нашёл, — ответил за Варвару Яшка, выглядывая у неё из‑за пазухи (кот замёрз в дороге и залез под куртку греться, уютно устроившись в тепле). — Жив. Но не один.
Старушка не удивилась говорящему коту, то ли была так вымотана горем, что чудеса уже не производили на неё впечатления, то ли знала больше, чем говорила. В её глазах мелькнуло что‑то похожее на облегчение, но оно тут же растворилось в новой волне тревоги.
— Рассказывайте, — сказала она, её пальцы судорожно комкали платок, выдавая внутреннее напряжение.
Варвара рассказала про дом, про тень, про то, что беда «прилипла», что Сергей сам её позвал или впустил. Рассказала, что он жив, но истощён, что тень его не трогает, но и не отпускает, сторожит, ждёт, когда он ослабнет настолько, что сможет занять его тело насовсем. Она старалась говорить спокойно, подбирая слова так, чтобы не напугать старушку ещё сильнее, но в голосе невольно звучала горечь:
— Он сам позвал, — повторила она, глядя в красные, опухшие глаза Анфисы Петровны. — Может, нашёл что‑то в лесу — камень, корень, старую вещь. Может, пообещал что‑то в отчаянии, в усталости, в надежде на лучшее. Может, просто переступил порог, который не надо было переступать. Надо его забирать. Чем быстрее — тем лучше.
— А вы сможете? — спросила Анфиса Петровна, и в её голосе слышалась такая мольба, такая надежда, что Варвара не могла ответить «нет». В этот момент она почувствовала, как пуговица в кармане снова становится горячей.
— Смогу, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Но не одна. Нужен мужчина сильный, чтобы выволочь его, если он не пойдёт сам. И машина, туда дороги плохие, на легковой не проедешь.
— У меня племянник есть, — Анфиса Петровна оживилась, и в её глазах, на секунду, мелькнула живая искра, которая, наверное, была у неё в молодости. — Витя. На «уазике» ездит, лесником работает, ничего не боится. Я ему позвоню — он поможет.
— Завтра утром выезжаем, — решила Варвара, поднимаясь с лавки. — Чем раньше, тем лучше. А сегодня я подготовлюсь. Приезжайте к восьми утра, и чтобы Витя был трезвый, выспавшийся и готовый к любому повороту.
Анфиса Петровна кивнула, перекрестилась на дом, на небо, на Варвару, и быстро, насколько позволяли её старые ноги, пошла к себе и звонить племяннику. Её силуэт растворился в сгущающихся сумерках, а Варвара осталась стоять у калитки, вслушиваясь в тишину деревни, которая вдруг показалась ей слишком густой и настороженной.
*****
Ночью Варвара собирала сумку, она проверяла каждый предмет, каждый мешочек, каждую травинку с особой тщательностью, будто от этого зависела не только жизнь Сергея, но и её собственная. В голове крутились слова отца: «В таких делах мелочей не бывает. Каждая травинка, каждая нить — часть защиты».
— Ты уверена? — спросил Яшка, сидя на подоконнике и наблюдая за её сборами. Его глаза блестели в полумраке, а уши чуть подрагивали, улавливая какие‑то только ему слышные звуки.
— Уверена, — ответила Варвара, затягивая ремешок на рюкзаке. Пальцы слегка дрожали, но она старалась не показывать волнения. — Не оставлять же его там. И не только его, мать пожалела. Но и потому, что такая беда, она разрастается. Сначала один мужик, потом другой, потом посёлок. Я слышала, как это бывает. Отец рассказывал: если вовремя не вырвать корень, он пускает побеги. А мы не хотим, чтобы по всей округе такие тени ходили.
Кот тяжело вздохнул и слез с подоконника.
— Ладно, — сказал он, запрыгивая на кровать и сворачиваясь клубком у подушки. — Завтра поеду с тобой. Но если что, я первый сбегу. Я не герой.
— Договорились, — усмехнулась Варвара, выключая свет и ложась рядом. В её смехе звучала лёгкая горечь и теплота, она знала, что Яшка всё равно не бросит её в беде.
Она положила пуговицу под подушку, та была горячей и пульсировала в такт сердцу, предупреждала: «Осторожно. Там опасно. Но надо».
— Знаю, — прошептала Варвара в темноту. — Знаю, что будет тяжело. Но надо.
Ссылка для поддержки штанов автора)