***
***
Маша нашла старшую Сенькину сестру случайно. Она несколько раз возвращалась на место деревни, люди там были похоронены, но что-то невнятное шептал ветер, что-то говорил лес. Маша не могла понять, знала: кто-то там есть, кто-то ждет. И она возвращалась туда. На третий раз увидела девушку, она стояла, смотрела на замерзшую реку. А глаза были неживые. Маша просто подошла, взяла за руку. Катя покорно пошла за ней, даже не осознавая, что через час уже были в доме у тети Тани.
Кате было 16 лет, юная, очень симпатичная, она ранее была хохотушкой с ямочками на щеках. А теперь это была оболочка человека.
Она не говорила ни слова, сидела в углу, смотрела в стену. На вопросы кивала или мотала головой. Есть не просила, пила только когда подносили.
— Молчунья, — сказал Иван.
— Не молчунья, — ответила Маша. — Рана в душе большая, шок. Тело-то быстро исцелится, а вот душа – вещь хрупкая.
Катя заговорила через неделю.
Села за стол, выпила кружку тёплого молока, поставила, обхватила себя руками. Колотило её всю, зуб на зуб не попадал, хотя в избе было жарко натоплено. Иван вышел, чтобы не смущать, был в соседней комнате, но слушал.
— Тётя Таня, — сказала она. — Маша, можно я расскажу?
— Можно, — тихо ответила Татьяна. — Ты только не торопись, мы подождем. Приди в себя, девочка.
Катя помолчала, сглотнула.
— Мне надо рассказать, я вся …. грязная, ко мне прикасаться нельзя.
- Не говори глупости, - строго сказала Маша, догадываясь, что расскажет Катя. – К чистоте грязь не липнет. В грязи оказываются те, кто творил зло.
- А вы послушайте. Сашка там был из нашей деревни, старше меня на четыре года. Я ему нравилась. Он всегда говорил что я красивая ты, лучше всех. До дома меня провожал, конфетами угощал. Я думала, он хороший, смешной.
Она замолчала, руки тряслись. Маша налила ещё козьего молока, но Катя не пила.
— А потом пришли немцы. Сашка к ним служить пошёл, форму ему дали, оружие. Он важным стал, власть почувствовал.
Она зажмурилась. Задышала часто-часто.
— Наших тогда сгоняли в дом, чтобы поджечь, мама с Варенькой там были, а я задержалась дома, шла позже всех. Сашка стоял один, он схватил меня, рот зажал, чтобы не кричала, затащил в дом, пустой дом, чужой. И… сначала он меня…ну, это….силой, ударил несколько раз, я же сопротивлялась. Потом его друг подошёл, сказал: «Теперь моя очередь».
Пауза, тишина, только в печи потрескивали дрова.
— А потом и немцы, их много было, я не считала. Потеряла я сознание, очнулась — лежу в доме, живая. А там дом еще горит. Я тихо выползла, в сарай перебралась, спряталась. Сашка возвращался, поискал, да ушли они. Думаю, меня так хотели убрать, чтобы свидетеля не было.
Татьяна заплакала тихо, в платок.
— Я побыла одна, даже зачем-то уцелевшую избушку топила немного ночью, чтобы дым не шел. Боялась, но и жить не хотела. Думала, руки наложу. Уже и верёвку нашла, и место. С рекой пошла попрощаться, а тут ты пришла, Маша.
Маша сидела не двигаясь.
— Не хочу жить, — сказала Катя. — Не могу. В глаза людям смотреть боюсь, мужика любого вижу — трясусь. Даже дядьку Ваню опасаюсь, от пацанов вздрагиваю.
Татьяна встала, обняла племянницу. Катя не отстранилась, но и не ответила на объятие.
— Катюша, — сказала Татьяна, гладя её по голове. — Надо жить ради себя.
— Зачем?
— Затем, что ты живая. А они получат свое наказание.
Катя долго молчала, тетка Татьяна ее ласково гладила по плечам, и вдруг Катя обмякла, слезы покатились по лицу. Маша облегченно выдохнула:
— Жить будет, слезы – еще не исцеление, но душа уже оживает.
Катя уткнулась в плечо тётки и зарыдала горько, тихо. Иван вышел в сени, не выдержал, стоял там белее мела, сжимал свои кулаки, понимая, что бессилен он защитить, не может помочь этой девочке.
Маша сидела рядом, не трогала, не гладила, ждала.
Через полчаса Катя затихла, вытерла лицо подолом рубахи.
— Спать хочу, я ведь не спала почти. Лежала с закрытыми глазами, а когда засыпала, то чувствовала чужие руки и сразу с ужасом просыпалась.
Татьяна кивнула:
— Иди в комнатку, Маша там уже постелила, Сенька сегодня с Машей и малышней тут переночует.
Катя ушла, а через минуту уже спала: глубоко, тяжело, всхлипывая во сне. Но Маша подошла, подула над ее головой.
- Спи, сегодня снов у тебя никаких не будет.
Татьяна посмотрела на Машу, когда та села за стол.
— Вылечишь?
— Не знаю, мама. Душу сложнее исцелять, чем кость. Кость срастётся, а тут…
Она не договорила.
На следующий день Катя вышла во двор, постояла, глядя на небо. Увидела соседского мужика: затряслась, побелела, забежала обратно в избу.
— Не могу, не могу, тётя Таня.
— Ничего, время тебе нужно.
— Сколько? Год? Два? Десять?
Татьяна не ответила.
Маша тоже молчала, ведь кто его знает, сколько времени надо для исцеления души? Кому-то неделю, кому-то месяц, а кто-то всю жизнь живет с болью. Только отвар она Кате дала, покрепче, травяной, чтобы нервы успокоить. Катя выпила, не спрашивая, что там.
Сенька, брат её, в комнату зашел вечером, посмотрел на сестру, сел рядом. Молчали оба. Он седой, двенадцатилетний старик, она с больной душой, словно неживая.
— Катя, ты держись.
— Зачем?
— Ты у меня одна осталась. Как я без тебя теперь? Да и кто, кроме нас, вспомнит, как их всех сожгли? Кто расскажет? Кто этим нелюдям отомстит?
Катя посмотрела на него.
— Сашка этот…
— Не Сашка он, шакал, нелюдь. Нелюдей не жалко. А ты живи, чтобы помнить, других спасать. Вот кому-то плохо будет, а ты поможешь, спасешь.
Катя не ответила, но на следующий день вышла на крыльцо. Постояла минуту, потом вторую. Никто мимо не шёл — и слава богу.
— Маша, — спросила она вечером, — а звери тебя слушаются?
— Слушаются.
— А человека можешь заставить… ну, не слушаться, а наказать?
Маша посмотрела на неё.
— Могу.
— Накажи Сашку, и тех… всех.
— Они сами себя накажут, Катя. Такие долго не живут.
- Мне легче, если бы наказать.
- Нет их уже, не ушли они далеко от той деревни.
Катя кивнула, ушла в избу.
Через месяц она уже здоровалась с соседями, хоть и издалека. И не тряслась, только бледнела чуть-чуть и уходила, если кто-то из мужиков подходил близко.
— Прорвёмся, — сказала Татьяна.
— Прорвёмся, — ответила Маша, - но надо время, а его у нас мало.