***
***
Вскоре прошли наши, отступали. Шли молча, с опущенными головами, раненые, усталые. Бабы крестили их вслед, мужики курили в стороны.
— Не остановитесь? — спросил Иван одного красноармейца.
— Позднее, не тут и не сейчас.
И пошли дальше.
А немцы в их деревню той осенью не пришли, неудобно расположена деревня, в стороне от больших дорог. Но дело было не только в этом.
Маша отводила редкие разведгруппы: то ветер поднимался такой, что деревья валило поперёк дороги, то камни откуда-то наносило (откуда камням в лесной чаще взяться?) А ранней осенью неожиданно для всех выпал снег, ранний, густой. И на какое-то время подходы к деревне стали вообще непроходимыми.
— Мама, папа, — сказала Маша. — Это временно. Какой-то период у нас тихо будет, надо понять, что делать, понаблюдать.
Татьяна перекрестилась.
— Хоть так.
Перед самым снегом к ним прибился Сенька, двоюродный племянник Татьяны, из соседней деревни, где немцы стояли, парнишка еще подросток, а вся голова седая, белая.
— Сенька, — ахнула Татьяна. — Что случилось?
— Здравствуй, тётя Таня, — сказал мальчик, голос ровный, пустой. — Пустите пожить.
— Где мать? Где братья?
Он сел на лавку, посмотрел в пол.
— Наших всех уничтожили.
— Как?
— А так. Немцы собрали всех, кто был, а у нас в деревне остались-то старики, женщины да дети. Согнали всех в одну избу и подожгли.
Татьяна замерла, прижала руки к лицу.
— Всех? И бабок? И малых?
— Всех, даже тех, кто их с радостью принял, и детей всех, даже грудных, Вареньку трехлетнюю.
Он рассказывал без слёз, без крика, почти без голоса, монотонно, тихо.
Маша сидела рядом, не перебивала.
— Ты как уцелел? — спросила тихо.
— Я в лесу был, за дровами пошел, у нас-то все забрали, так и рубил. Услышал крики, вернулся, а там уже всё. И дым. И...
Он замолчал, больше не сказал ни слова.
Ночами Сенька орал так, что у Татьяны сердце замирало.
— Мама, мама! Варенька! Не ходите, там огонь.
Он просыпался от своего крика, лежал с открытыми незрячими глазами, глядя в потолок.
Маша вскакивала, поила его отваром, гладила, укачивала, прижимая к себе. Травы, успокаивающие, сонные, те, что бабка Марфа когда-то для неё делала, делали его чуть спокойнее. Но он все равно кричал.
— Не помогает, — сказала Татьяна.
— Поможет, но не сразу. Слишком страшное он видел.
Она водила Сеньку в лес, каждый день, сажала на пенёк, заставляла сидеть тихо.
— Слушай.
— Что? — спрашивал он.
— Лес. Он тоже убитых помнит, плачет по ним. Ты тут можешь кричать и плакать вместе с лесом, никто не услышит.
Сенька молчал, а через неделю его прорвало.
Это случилось у старого дуба, где когда-то Маша прятала зерно. Сенька стоял, смотрел на могучий ствол, и вдруг его затрясло. Он упал на колени, схватился за голову и завыл. Не плакал, а именно выл, кричал до хрипоты, рыдал так, что задыхался от собственного крика и всхлипов.
— Я не успел, не успел. Они звали, а я не успел! Я жив, а их нет.
Маша подошла, села рядом на землю, просто гладила по спине.
— Поплачь, так надо. Всё, что внутри, выходит слезами. Ты не мог помочь им. Но пока ты жив, ты помнишь, они живут в твоей душе, в твоих воспоминаниях.
Сенька рыдал долго, а потом затих, вытер лицо рукавом и сказал:
— Воды дай.
Маша подала флягу. Он напился, поднялся.
— Идём?
— Идём.
С той ночи он спал спокойно, больше не кричал во сне.
В деревне, конечно, боялись, что немцы придут, боялись погибнуть, за детей опасались.
Бабы шёпотом спрашивали:
— Маша, немцы придут?
— Не знаю, скорее всего придут.
— А когда? Хоть бы предупредила.
— Предупрежу.
Но все видели: лес закрыл дороги, снег лёг рано. И ветер выл по ночам, но не страшно, а будто отгонял кого-то.
— Берегиня наша, — шептали старухи. — Спасает.
— Нет никаких берегинь, — хмыкали те, кто помоложе, но сами в лес без нужды не ходили.
Маша слушала новости не через радио, а через деревья, через травы, через ту самую невидимую сеть, что связывает всё живое. Она знала, что делается за сто вёрст, за двести: где немцы стоят, где наши держатся, где горят деревни, где людей угоняют на работу.
Иногда она уходила на день, на два, возвращалась уставшая, молчаливая.
— Где была? — спрашивала Татьяна.
— В соседней деревне, помогала.
— Как?
— Не спрашивай, мама.
Внезапно пришла оттепель, зарядили дожди, которые сменялись ночными заморозками. Снег растаял, оголились дороги.
И однажды вечером, когда семья сидела за ужином, Маша встала.
— Готовьтесь.
Татьяна поперхнулась.
— К чему?
— Через неделю через нас пойдут.
Иван отставил кружку.
— Наши или немцы?
— Не знаю, но скорее всего немцы.
— Откуда знаешь?
— Знаю, папа, лес сказал, ветер принес новость.
Сенька поднялся, надел шапку.
— Я по деревне пробегусь, предупрежу.
— Иди, только тихо, говори мужикам, старшим женщинам, чтобы паники не было.
Сенька вышел. Уже через час вся деревня знала: будет беда, но не паниковали. Только в избе у каждого зажгли лампадки перед иконами, да мужики проверили, где что спрятано.
Маша вышла на крыльцо, посмотрела на лес, тот стоял чёрный, молчаливый.
— Держи их, — шепнула она. — Хоть немного.
Лес качнул вершинами, будто кивнул.