Он проснулся от того, что кто-то смотрел на него, сквозь мутное, залитое дождём окно. Сергей не видел силуэта, но всем нутром чувствовал чужое присутствие, тяжёлое и нечеловеческое. Рэкс, спавший в ногах, даже не рыкнул — он замер, прижав уши, и тихо, отчаянно заскулил, чего за ним никогда не водилось. А через мгновение по крыше что-то тяжело проскребло, будто огромные когти, — три длинных, медленных движения… и пропало. Дверь осталась запертой, следов на мокрой земле утром не нашли, но с той ночи Сергей перестал верить, что в тайге он один.
******
Восьмые сутки подряд не переставая моросил этот бесконечный дождь, и Сергей уже всерьёз начал подумывать, что солнца больше не существует в природе. Казалось, всегда, во все времена, было здесь лишь пасмурно и сыро. Земля, глубоко напитанная влагой, неузнаваемо переменилась за это время. Речка Ануй, превратившаяся из обыкновенного горного ручья в мощный и грозный поток, шумом своим теперь даже до зимовья доставала. Давно уже скрылась под водой отмель, на которую Володька посадил вертолёт.
Чуть ли не в середине потока оказался камень, на горбатой спине которого Сергей умывался после первой ночёвки в тайге. И однажды довелось ему увидеть, как три взрослых изюбря переплывали взбесившуюся реку: не без труда добрались они до противоположного берега и долго стояли у самой воды, высоко вздымая круглые бока.
Уже на второй или третий день Сергей думать забыл про вертолёт — при такой низкой облачности, да ещё и в дождь, никакого добра на вылет волочь не могли. Теперь он рассчитывал только на бригаду Ежова, которая словно потонула в бесконечных ергачах и распадках, забыв о существовании Пожидаева зимовья. Часами просиживал Сергей на ящике под стеной избушки, понапрасну вглядываясь в холодную морось, прислушиваясь к каждому звуку на земле. А звуков этих в дождливом ненастье — до обидного мало: шумит река на перекате, тяжело падают капли с крыш, да редко раздаётся робкий, нервный свист молодых рябчиков.
Уже на второй день, прикончив тушёнку из единственной банки, Сергей целиком и полностью перешёл на московские сухари, те, что кем-то оставлены были в зимовье. Вначале он ел их как попало и когда вздумается, угощая и Рэкса — единственное живое существо, помогавшее ему коротать томительное одиночество. Но уже вскоре Сергей сообразил, что следует быть расчётливым, поскольку никто не измерял срока, на который зарядило поливать эту землю нудным дождём. Он установил норму для себя и Рэкса: пятнадцать сухарей в день — себе, и шесть — собаке. Утром, захватив полотенце, мыло и сухари, Сергей бежал на речку. Вымокший до пояса в ледяной воде, он согревался несколькими энергичными упражнениями, накидывал куртку и съедал пять сухарей, предварительно обмакивая их в воду. Сухари эти казались Сергею до обидного маленькими, тонкими. И, прожевав последний кусочек, он чувствовал, что мог бы съесть ещё пять раз по столько же. Рэкс же после двух сухарей, казалось, ощущал себя лучше, — по крайней мере, Сергею он на эту тему ничего не говорил. А вот Сергей в эти минуты любил пофилософствовать на полном серьёзе, обращаясь к собаке — внимательному и верному слушателю своему:
— Что ж, Рэкс, трудновато нам приходится, конечно. В одиночестве, да ещё и на голодный желудок — не запоешь. Как говорил деда: на голодный желудок только петухи поют. Но ничего, нас так просто не возьмёшь, правда? Ихтиозавр будет наш, как любит повторять Димка. Он-то, наверное, сейчас у тётки Марфы лопается и на раскладушке лежит, брюхо чешет. А мы, Рэкс, зарядкой занимаемся, мускулы накачиваем. Дрова во дворе колем, так? А поедем же, когда на базу выберемся!
Сергей сладко зажмурился, представив огромную тарелку щей, в которых медленно растворяется ложка сметаны.
— Я — сразу буханку хлеба, сын, и две банки тушёнки с картошкой. А тебе, Рэкс, здоровущий мосол достанется, такой, как у Веньки тогда был, которым он чуть деда Синичкина не зашиб. Сколько тогда у нас мяса было! А мы, Рэкс, дураки, отворачивались от него. Да я бы сейчас…
Рэкс внимательно слушал, похлопывая влажными ресничками, поводя острыми ушами с розовыми прожилками внутри.
— Нету у нас ружья, — тяжело вздыхал Сергей. — Вокруг рябчиков полно, свистят так, что уже надоели, а мы с тобой голодные сидим. Обидно как-то.
Рэкс понятливо облизывался и продолжал слушать. Размечтался Сергей, будто увидел рябчика то в заклюю, то потушенным с капустой и морковкой, а то и просто отваренным в котелке с луковицей.
Однако без дела Сергей не сидел. Он словно рехнулся от одиночества и неизвестности, днём и ночью не дававших ему покоя. Перерыв рюкзак, он отыскал кусок спутанной лески, а из небольшой булавки смастерил крючок, соорудив таким образом удочку. Под кустом черёмухи накопал червей и, радостно возбуждённый, побежал на рыбалку. Забросил удочку в мутную воду, отыскав глубокий омут, и вспомнил, как рыбачили они с Димкой на Линзе, ожидая, когда спадет вода и можно будет переправлять лошадей. Поплавок из сухой черёмуховой ветки медленно кружился по омуту. За несколько часов он не вздрогнул ни разу. Сергей так и не понял причину неудачи: то ли удочка у него получилась никудышная, то ли из-за большой и мутной воды не клевала рыба. Однако он упорно продолжал рыбачить, с надеждой всматриваясь в каждую морщинку на глади пресной воды, которая могла сойти за след, оставленный какой-нибудь рыбиной.
Пробовал Сергей ловить рябчика в петлю, используя всё тот же кусок лески. Но леска была пронзительно белой, толстой, слишком заметной на тёмном фоне ерниковых кустов, и рябчики в петлю не шли. Для этого дела нужен был конский волос — ещё дед учил его ловить на волос. Но где же лошади? Наверное, пригнал их уже дед Синичкин в Мейзу, и пасутся они на угольном пастбище за огородами, помахивая длинными, густыми хвостами, из которых миллион петель можно было бы наделать — и хоть одного рябчика да поймать.
— И что это за манера такая? — ворчал на Рэкса недовольный Сергей. — У лошадей и на гриве, и на хвосте вон сколько волос, а у тебя нет. А мы здесь ничего путного не выросло. Что толку мне с твоей шерсти, которую ты вылезаешь каждый вечер?
В общем, свободный промысел у Сергея никак не получался. Иногда часа на два-три дождь затихал, и Сергей спешно выволакивал на улицу всё своё имущество для просушки. Хоть и не текла теперь крыша, спальник и одежда всё равно отяжелели от влаги, а забираться вечером во влажный спальник — бр-р-р. В такие часы доставал Сергей из рюкзака заветный томик Есенина да аккуратно записывал всё, что случилось за день. А что могло случиться за день? Разве что нахальным криком пролетела ворона. Долго не отзывался Рэкс, так что Сергей невольно разволновался — не убежал ли верный пёс в посёлок? Но Рэкс, вывалив на сторону длинный розовый язык, шумно вылетел из кустарников и вопросительно уставился на хозяина: мол, в чём тут дело?
«Девятое августа. Сегодня ночью можно было помереть от страха, — сообщалось в одной из дневниковых записей. — Я проснулся от страшного крика совсем рядом с зимовьем. Казалось, кого-то душат или убивают. Рэкс, лежавший в углу, тихо зарычал, но совсем не грозно. Я зажёг спички, увидел, что он спокойно смотрит на меня, — и тут крик, истошный, громкий, повторился, теперь чуть подальше. Я схватил топор и тут же понял, что это кричит дикий козёл. Потом долго не мог уснуть: всё казалось, что кто-то ходит вокруг зимовья, ворочается в кустах, всплёскивает на реке. Успокаивало только одно — молчание Рэкса».
Подумывал Сергей и о том, чтобы отправиться в сторону Мейзы самостоятельно. Ещё с вертолёта он невольно определил для себя этот путь. Удерживала его на месте только одно: вспухшие от дождя реки, которые и думать было нечего переходить вброд. Однако с каждым днём росло желание пойти вниз по Аную до его впадения в Мейзу, а там связать из брёвен небольшой плотик и сплавиться на нём до первых людей. И будь у Сергея хоть мало-мальский запас продуктов, он это желание давно бы исполнил. Но сухари на месте не стояли, они таяли, а у Сергея просто не доставало сил сократить норму для себя и Рэкса. Однажды он взялся и пересчитал остатки былой роскоши. Полученный результат поделил на двадцать один — и таким образом вычислил, что этой нищенской еды хватит не более чем на три дня. После этого у них с Рэксом состоялся серьёзный разговор.
— Надо что-то делать, дорогой Рэкс, — озабоченно сказал Сергей, сидевший на небольшом ящичке со строительными гвоздями под стеной избушки. — Думать надо. Думать! А ты только носишься по кустам, гавкаешь.
— Гав, — согласился Рэкс.
— Помирать от голода в этой чёртовой избушке неохота. А дождь, сам понимаешь, ещё неделю поливать будет. Вот он, смотри: вчера тучи шли с юго-востока, а сегодня они плывут назад. Они так могут и месяц над нами болтаться.
На это Рэкс предпочёл чихнуть.
— В общем, надо на что-то решаться. А вообще, ружьишко бы нам с тобой, хоть самое плохонькое.
— Рэкс-с-с! — обрадованно заскулил пёс и ткнулся грудью Сергею в колено.
— Ешь понял? Значит, понял, — ласково погладил собаку Сергей. — Всё понял, умница. Да только нет у нас никакого ружья. Тушёнки побольше дать — это Валерка с Венькой постеснялись, что много вычтут у них за продукты. Ну и ладно, пусть они подавятся своей тушёнкой. А вот скажи, Рэкс, ты бы дорогу домой нашёл?
— Гав! — утвердительно ответил пёс.
— Конечно, нашёл бы. А вот если я записку напишу, заверну в целлофан и привяжу тебе к ошейнику — ты её домой отнесёшь?
Рэкс нахмурился и подряд два раза чихнул.
— Ну, извини, — вздохнул Сергей. — Конечно, домой ты без меня не пойдёшь. Ты скорее рядом со мной сдохнешь, чем бросишь здесь меня. Это понятно. А жаль… Умница ты. Мы сюда, мы приехали — привезли целую кучу еды: тушёнку, хлеб, сгущённое молоко, может быть, колбасу…
Сергей сглотнул набежавшую слюну, ещё раз глубоко вздохнул.
— Нет в мире ничего лучше, Рэкс, чем хлеб с колбасой. Хлеб — мягкий, душистый, а колбаса — с маленькими белыми кусочками сала. Кусаешь — и на колбасе остаются следы зубов. Ф-р-р… Тебе этого не понять.
Утро только начиналось, мелкая морось внезапно оборвалась, и на молодых осинниках увидел Сергей небольшие лиловые пятна — первую визитную карточку приближающейся из-за северных сопок осени. Сколько Сергей ни искал, кроме двух моховиков среди вымокшего орлика, ничего не нашёл. В одном месте наткнулся на кусты шиповника, но ягоды ещё не созрели, были твёрдыми и невкусными. Однако в чай, по бедности, сгодились: придавали напитку янтарный цвет и чуть кисловатый вкус, подпитали Сергея необходимыми витаминами. И ещё один подарок природы был у него — черёмуха. Сладковато-кислую эту ягоду он ел до тех пор, пока не начинало сводить скулы. Но, к сожалению, голос черёмуха не утоляла. Конечно, можно было пересечь угор и поискать пропитание в матёрой тайге, но для этого нужно было ружьё и хотя бы один погожий день. Увы, ни того, ни другого у Сергея не было и в помине. Разве что дымный костёр от комаров — те вконец осатанели.
В последние дни Сергей сидел на ящичке, перелистывая страницы зелёного томика стихов. Многие стихи он уже знал наизусть, но до сих пор не избавился от испуганного удивления и восторга буквально перед каждой есенинской строкой. «Выткался на озере алый свет зари» — ну как, в самом деле, написать такое можно? Ведь это волшебство какое-то, чудо словесное! И как ни старайся, так хорошо уже не написать никому. Так мог только он, Сергей Александрович Есенин. Но почему же он мог, а я не могу? Что нужно для того, чтобы слова стали колдовскими, завораживали и удивляли людей? Обо всём этом Серёжа потихоньку размышлял, изо всех сил стараясь не думать о еде, как вдруг закачались, зашумели кусты ерника, и из самой их гущи вынырнул промокший Рэкс. Что-то большое и серое держал он в зубах. Встряхнулся — и брызги во все стороны полетели от него. Потом неслышно подошёл к хозяину и положил перед ним крупную тушку рябчика с обвисшей от грязи головой.
Сергей застыл от удивления, очумело смотрел на собачий трофей. Потом всё сообразил, склонился и крепко обнял Рэкса за шею, в полной мере оценив выдержку голодной собаки.
— Рэкс, сучка… Молодчина ты моя! — пробормотал Серёжа, с усилием сдерживая подступающие слёзы благодарности. — Какой же ты молодчина… Собачка ты моя…
Опалив птицу кипятком, Сергей в два счёта ощипал её, бросая пух и перья в костёр, отчего поплыл по поляне хорошо знакомый угарный запах. Тут же примчались две сороки-белобоки с галками и закружились вокруг зимовья в надежде поживиться потрохами.
— Нет, головушки, — усмехнулся Серёжа. — Ничего вам сегодня не достанется, не надейтесь напрасно.
Потроха рябчика он аккуратно положил на фанерку и подал Рэксу. Тушку же разделил вдоль на две равные части, слегка обжарил на костре и одну половину забросил в котелок с водой.
Устроившись поудобнее, Сергей на миг подумал было о картошке с лучком, но тут же позабыл обо всём на свете. Он жадно, всем нутром втягивал умопомрачительный запах варившейся птицы, и, досолив варево, принялся с нетерпением пробовать обжигающе горячий суп. Казалось, ничего вкуснее просто нельзя было придумать на белом свете. И вот наконец в миске — увы, до обидного маленькая половинка рябчика — рядом три сухаря. Он подобрал всё, оставив только кости да полбанки супа для Рэкса, в которую сунул один сухарь. Рэкс тут же выхлебал свою долю, перемолов острыми зубами все косточки, и удовлетворённо развалился у костра, лишь изредка помигивая пушистыми ресницами.
— Получился у нас, Рэкс, сухой обед на двоих, — ласково говорил Сергей, сам тоже тяжелея от сытости и подкладывая дрова в костёр. — И ещё, завтра мы с тобой живём, а дождь должен же он когда-нибудь кончиться.
Он задрал свою лохматую, изрядно заросшую голову к небу.
— Не век же ему лить, вишь, как тучи поднялись. Теперь бы хороший ветер, чтобы он всю эту муть по сторонам разорвал.
— Вот, Рэкс, такие дела… — вздохнул пёс. — Это про тебя, наверное, Есенин написал, только имя перепутал: «Дай, Джим, на счастье лапу мне», — такую лапу я не видал сроду. Давай с тобой полаем при луне, на тихую бесшумную погоду. Ничего, Рэкс. Сашка-ихтиозавр будет наш, никуда он от нас не денется. Главное — не психовать и не вешать носа. Так, молодец. Всё ты понимаешь.
Не было сил усидеть в душном зимовье, и Сергей, притворив дверь, побежал к реке. Он был почти уверен, что время его одиночества истекает, хотя и не мог представить, как именно это произойдёт. Просто обострённый инстинкт подсказывал ему: если не сегодня, то завтра надо будет прощаться и с зимовьем, и с этой одинокой свечкой, что мерцала им среди угрюмых сопок. И он уже заранее печалился от неизбежности расставания, почти наверное зная, что уже никогда не сможет побывать здесь.
Найдя небольшое заветренное местечко, Сергей опустился на гладкий камень и задумчиво уставился на воду. В который раз он поразился тому, что на воду можно смотреть неотрывно часами — и она не надоедает, не утомляет взгляд, не раздражает слух своим извечным шумом. Так, по-долгому, смотреть можно разве ещё на огонь, в котором тоже постоянно что-то меняется, исчезает и вновь появляется на удивление любопытному взгляду.
«Вода и огонь, — думал Сергей. — Они на земле всегда, и трудно представить, кто всё-таки впереди. А человек — между ними где-то». Он читал, что нельзя дважды войти в одну воду, но ведь её сжечь и дважды нельзя… и дважды родиться тоже. Всё ниже опускалось багровое солнце, и красные блики тревожно играли на перекате, холодно отражаясь в лучах в небольших закраинах. Их захватил опавший ветер, искушая пропахшую влагой землю. Спать он лёг, когда солнце коснулось вершин сопок. Ему не терпелось поскорее пережить эту ночь, чтобы завтра — в этом он был твёрдо уверен — так или иначе вырваться из неожиданного плена, в который угодил двенадцать дней назад.
Казалось, Рэкс проникся настроением хозяина и долго, беспокойно ворочался в своём углу. Дрема навалилась быстро, и Сергей уже начал переваливаться в то обморочное нечто, что мы привыкли звать сном, как вдруг расслышал неясный шум и чьи-то голоса. В первый миг он не поверил себе — подумалось, что это морок, наваждение. Но непонятный шум нарастал, надвигался на избушку, и Сергей живо схватился за лежавший под рукой топор, прекрасно понимая, что дверь без фонаря — не преграда. Рэкс угрожающе ощетинился и зарычал, повернувшись в сторону, противоположную реке. Но вот вновь раздались голоса — теперь уже совсем близко, у самого зимовья. Заржала лошадь, и громкий молодой голос задорно прозвучал в тишине:
— Эй, есть тут кто-нибудь?
Сердце Сергея бешено заколотилось. Он моментально выскочил из спальника и замер босиком у двери, всё ещё чего-то смутно опасаясь.
— Серёга, ты живой, что ли? — неожиданно раздался знакомый голос. — Ты здесь, что ли?
И тут уже Сергей настежь распахнул дверь, шагнул на улицу — на холодную, мокрую землю — и увидел: верхом на коне сидел Проводник, сияющий навстречу синими глазами, а рядом — незнакомый поджарый парень в ковбойской шляпе с широкими полями и в хорошо подогнанном по росту энцефалитном костюме с тёмно-коричневой кобурой на боку. Сильный породистый конь под незнакомцем нетерпеливо гарцевал, откидывая в сторону морду, а второго коня Проводник держал в поводу.
— Живой! — обрадованно вскрикнул Проводник. — С голода не помер? Я же вам говорил, — повернулся он к незнакомцу. — Парень что надо, не пропадёт.
— А это, — Проводник вновь обратился к Сергею, — Павел Владимирович, инженер по технике безопасности отряда. Прилетел из Улан-Удэ специально из-за тебя.
— Из-за меня? — сильно удивился Сергей, совсем не подозревавший о том, что по правилам техники безопасности человек, оставшийся один в тайге, даже с продуктами и оружием, — это уже чрезвычайное происшествие.
— Именно из-за тебя, Тухачевский, — со скрытым неудовольствием ответил инженер. — Давай собирайся, нам сегодня ещё до перевала надо успеть.
— Это самое, — вставил Проводник. — Покормить бы надо парня, он ведь оголодал.
— Хорошо, только быстро, — сказал Павел Владимирович, ловко спрыгивая с коня. Скрипнула кожей новенького кавалерийского седла.
Над костром разогрели банку тушёнки. Проводник достал из рюкзака буханку хлеба, две луковицы, кружок краковской колбасы (при виде которого у Сергея закружилась голова) и добрый кусок домашнего сала с чесночком.
— Пока давай так, всухомятку, — сказал проводник, светясь удивительно свежей кожей лица. — А потом супчик сообразим.
Сергей, успевший за это время собрать все свои пожитки, из толстой верёвки выгнул для себя стремена (так как на базе партии не оказалось третьего кавалерийского седла). Пёс, до нельзя возбуждённый ароматным запахом разогревающейся говяжьей тушёнки, в нетерпении подсел к огню. Сергей с благодарностью принял от Проводника краюху хлеба, крепко натёртую чесноком.
— Давай, лопай, — улыбнулся проводник.
— У тебя зеркальце есть? — спросил он. — Не на кого поглядеть. На, в моё.
Проводник протянул маленькое круглое зеркальце. Сергей, не переставая уминать горбушку, взглянул на своё отражение и от удивления открыл рот. Незнакомая, худая до невозможности физиономия, поросшая хоть и короткой, но густой бородой, с огромными, глубоко запавшими глазами, с недоверчивым любопытством смотрела на него с той стороны.
— Сам себя не узнаёшь, — усмехнулся Проводник. — Повезло тебе, Серёга. Сильно повезло, что Ершов сухари здесь оставил.
Утолив первый голод, Сергей намешал тушёнку с хлебом и поставил банку перед Рэксом. В это время из кустов вынырнул Павел Владимирович и, небрежно сдвинув широкополую шляпу на затылок, присел у костра, приняв из рук Проводника кружку.
— Всё готов? — коротко спросил он.
— Да. Сейчас поедем.
— Ты тут с голоду хотел помереть, а рядом с тобой лежит целый склад продуктов? — не поверил Сергей.
— А вон под елью, — с абсолютно серьёзным видом ответил инженер. — Ежов для себя оставил. Длинное лицо с узким ртом и выглядывающая из-под шляпы рыжая чёлочка были абсолютно серьёзны. — Можешь сходить и посмотреть.
Сергей пошёл. Он долго стоял и смотрел на десятки ящиков с тушёнкой и сгущённым молоком, на мешки с рисом, мукой и вермишелью, аккуратно уложенные на бревенчатый настил и покрытые большим брезентом. Он вспомнил, как отчаянно лаял Рэкс под елью в первый день их заточения здесь, и от всего сердца выругал себя за то, что не пошёл тогда на этот лай. На память пришли все прожитые в зимовье голодные дни, и от досадливой обиды — бог весть на кого — навернулись нечаянные слёзы. Рядом, буквально в тридцати метрах от избушки, лежали продукты, о которых он грезил днём и ночью, мечтая сидя на ящике у стены и глядя на вершину могучей ели. А ведь не случись здесь зимовья да сухарей, и в самом деле мог бы дуба дать от голода под боком у продуктов.
— Что же он туда их спрятал? — спросил с обидой Сергей у костра.
— Видели мы, шли по тропе мимо избушки, разный народ ходит, — ответил Павел Владимирович. — А Ежов через месяц обратным маршрутом сюда же выйдет. Вот он и оставил все излишки, чтобы зря лошадей не уродовать.
— И оставил. Хорошо вроде бы рядом, а не зная — не найдёшь.
— Но, братцы, — легко поднялся на ноги инженер. — Дорога у нас дальняя, и сегодня, хоть умри, под перевалом мы должны быть.
И минут через десять три всадника, сопровождаемые сразу загрустившим Рэксом, тронулись в путь — туда, где за сопки ушло солнце. Переночевав под перевалом в небольшой палатке, рано утром они уже вновь были в пути. Впереди ехал инженер по технике безопасности, прилетевший спецрейсом из Улан-Удэ, за ним Сергей верхом на вьючном седле — металлические крючки больно впивались в ноги чуть выше коленей, — а замыкающим ехал Проводник. Двигались довольно быстро, то и дело переходя с крупной рыси на галоп. Уже на первых двадцати километрах Сергей изрядно натёр ступни верёвочными стременами. Да и вообще на ходу была такая тряска, а по горам да бездорожью его подбрасывало не хуже сайгака. И как он ни старался упереться, верёвочная петля, заменявшая ему стремена, то съезжала на пятку, то в середине пути ступни так саднило, что он от боли закусывал губы. Всё чаще приходилось ему безвольно мотаться, болтая в воздухе ногами, и вскоре случилось то, чего и следовало ожидать: он в кровь сбил себе копчик. С великим трудом, превозмогая себя, удерживался он верхом на лошади, проклиная вьючное седло.
А Павел Владимирович, легко гарцуя на молодом жеребчике, всё поторопливал их, частенько взглядывая то на компас и карту, то на часы с золотистым браслетом. Смотреть на его ладную, почти что статную фигуру здесь, в тайге, было как-то странно. Он гораздо более походил на лихого ковбоя, вылетевшего из прерий на взмыленном коне, чем на инженера по технике безопасности геодезического отряда номер один.
— Павел Владимирович, обедать когда будем? — не выдержал посеревший лицом Проводник.
— Самое время. Сейчас должна быть речка, на ней и остановимся, — не очень любезно откликнулся инженер.
День выдался на славу: щедро сияло в глубокой синеве ослепительное солнце. Всё чаще попадались заливные луга, сменившие по эту сторону перевала бесконечные заросли орлика. Звенели в воздухе комары, слепни и оводы, преданно сопровождая утомлённых коней.
«Только бы выдержать до остановки», — стискивая зубы, думал Сергей, теперь уже почти лежавший на спине лошади. «Только бы не упасть сейчас, а там отдохну — и можно будет ехать дальше». Он хотел приостановиться, проехать несколько километров шагом, чтобы хоть немного прийти в себя, но лошадка сама просила повод и переходила на рысь, не желая отставать от остальных.
И вот наконец мелькнула вдалеке голубая полоска реки. Инженер первым прискакал к ней и нетерпеливо поджидал их. И вдруг Сергей увидел, как по дну небольшой речушки медленно проплыли два крупных хариуса и замерли почти у самых ног лошади. Павел Владимирович торопливо расстегнул кобуру, вырвал из неё пистолет и трижды пальнул по рыбам. Мелькнули они стремительной тенью, и от грохотало эхо в сопках, а ручей всё так же продолжал журчать по камням.
— Вот чёрт, промазал, — сказал подъехавшим Сергею и Проводнику огорчённый инженер, с недоумением глядя на воду. — Ведь точно по ним стрелял.
— А вы полку воду суньте, — ответил Проводник.
— Ну и что?
— А то у вас получится: там преломление света происходит, и потому точное место рыбы определить невозможно.
— Да чувствуется, вас профессор кислых щей учил, — усмехнулся Павел Владимирович.
Сварили консервированные щи с тушёнкой, покрошили в них несколько молодых картофелин, зелёного лука, укропа пошло на приправу. Сергей без отрыва выхлебал две полные чашки пахучего варева. А в солдатском котелке Проводник запарил пшённую кашу с той же тушёнкой, и аромат от неё — сытный, из детства знакомый — поплыл над поляной, на которой они остановились. Даже Рэкс, никак не отреагировав на щи, почуяв пшённый запах, подсунулся поближе к Серёже, притворно отвернув умную морду в сторону.
— Ничего, пёсик, — добродушно сказал Проводник, успевший ещё утром тщательно побриться. — Достанется и тебе.
— Отменный пёс, — заметил Павел Владимирович. — И зачем ты его в посёлок тащишь? — кивнул он на Сергея.
— А как же? — ответил Проводник. — Он ему одиночество преодолеть помогал, голод с ним разделил. А его после этого бросить? Да и вообще… как можно?
— Лирика всё это, — усмехнулся узким ртом инженер. — Сантименты. А вот закончит он сезон, укатит в Улан-Удэ, а песика куда? С собой?
Проводник разлил по кружкам чай и выскреб в миску сгущённое молоко из банки.
— А мы уж за ним до следующего сезона присмотрим. Пёс — взгляните на него хорошенько — умница, каких мало.
— Так он мне рябчика из тайги приволок! — с тайной обидой на инженера сказал Сергей. — Голову только отгрыз, а всё остальное мне отдал.
Павел Владимирович удивлённо вскинул белесоватые брови, уже более внимательно приглядываясь к Рэксу.
— Интересно…
А в это время Сергей, лежавший на земле — сидеть он уже не мог — лицом к речке, вдруг увидел внезапно появившуюся из тёмной силы воды утку. Маленькую, ладную, округлой формы, с белыми отметинами на боках. Словно поплавок, каким-то чудом она держалась на самой стрежне реки.
— Смотрите! — прошептал Сергей.
Проводник и Павел Владимирович оглянулись.
— Каменушка, — тоже шёпотом сказал Проводник.
А инженер сразу же потянулся к кобуре. Скинув левую руку, он уложил на неё воронёный ствол пистолета и долго целился, прежде чем спустить курок. А Сергей в это время беззвучно, одними губами умолял птицу:
— Улетай, дурочка… Улетай же!
Грянул выстрел, но, как показалось Сергею, за секунду до него утка мгновенно исчезла под водой. Только чёрное брюшко да острый хвостик мелькнули на прощание. Примерно через полминуты ловкая птица вынырнула метрах за пятьдесят вверх по реке.
— Их отсюда не достать, — огорчённо сказал Павел Владимирович, разочарованно покосившись на пистолет.
— А зачем? — холодно спросил Проводник, собирая грязную посуду в кастрюлю. — Пить-есть нам хватает. Так зачем живую душу губить?
— Да вы, дорогой профессор, — сощурился инженер, — никак верующий? Всё о душах заботитесь. А мне на них плевать. Захотел — выстрелил. Ну и что?
— Дело, конечно, ваше, — вздохнул Проводник. — Только душа-то она и у вас должна быть, нешто что неверующего?
— Бросьте вы мне! — решительно поднялся Павел Владимирович. — Люди в космос летают, а вы всё по старинке, от души плетётесь. Надо будет повнимательнее посмотреть, дорогой Вениамин Александрович, чем вы дышите в настоящий момент. Забрались в глухомань, попрятались — и всё нет. Шалишь! Вы член коллектива и обязаны от него не отрываться.
А каменушка меж тем поднялась на крыло и хрипко, словно рассмеялась: «Хи-хи-хи-хи-хи!» — и скрылась за крутым поворотом.
И вновь потянулись бесконечные километры, всё мучительнее дававшиеся Сергею. На привале он в клочья разодрал свою рубашку, обмотав лоскутами металлические крючки на вьючном седле и верёвочные стремена. Наверное, всё это имело бы смысл в самом начале пути, а теперь, когда ноги уже были натёрты до крови, облегчения он не испытал. Всё чаще сдерживал Сергей свою лошадку, переводя на шаг, с трудом удерживаясь в седле и мечтая только об одном: упасть в траву и никогда больше ни на что движущееся не садиться. Несколько раз он едва не закричал: «Хватит! Больше не могу!» — но последним усилием воли всё-таки сдерживал себя, кусая от боли и унижения губы.
Инженер по технике безопасности весело скакал вперёд, палил из пистолета по гадам, заставляя своего жеребчика прыгать через поваленные деревья и небольшие ключики. Оглядывался, бело зуба скалясь на спутников, и поторопливал их, показывая на солнце, всё больше отклонявшееся к закату.
А к вечеру, как назло, стал появляться мокрец. Нет-нет да въезжали они в роящееся тёмным облаком месиво, которое безжалостно и больно жалило куда попало, но в основном в лицо и за ушами. Невозможно было уберечься от этой мельчайшей твари, которая проникала всюду, как пыль, забиралась под резинки рукавов, под плотно затянутый капюшон и даже в сапоги — под портянки. В одном месте они пересекли просеку телефонной связи, и Сергей обомлел: впервые он увидел провода пальца толщиной, провисшие под тяжестью несметного скопища мокреца.
Даже Павел Владимирович поник под сокрушительным напором мошки, глубоко на уши натянув ковбойскую шляпу, и сразу же потерял весь свой лихой и жизнерадостный вид.
— Заедает, её так разэтак, — проворчал Проводник, расчёсывая уже успевшие распухнуть уши. — Никаких сволочей не берёт.
К счастью, вскоре сорвался с вершин гольца свежий ветерок и в одну минуту разметал полчища кровожадных тварей, неизвестно для чего допущенных к жизни на земле.
Как они преодолели последние километры и въехали в посёлок, Сергей помнил смутно. Он лишь отдавал себе отчёт в том, что уже поздний вечер, светит луна и люди идут в кино на последний сеанс, звучат знакомые сельские звуки, от которых он успел отвыкнуть в тайге до слёз и разволновался. Кто-то встретил их в просторном дворе базы, помог Сергею сползти с седла, и тут выяснилось, что он даже на ногах не в силах стоять. Димка и ещё какой-то незнакомый парень подхватили его под руки и почти понесли в дом.
А во дворе гремел рассерженный голос деда Синичкина:
— Вы что же это, царя вам небесного! Поменяться седлом с ним не могли? Угробили парнишку!
Было видно, что Павел Владимирович хотел было возразить, но дед Синичкин не дал ему договорить.
— Ты на меня не наезжай! Я тебе не лошадь! А я вот Хохлову в отряд позвоню и про твои фокусы всё доложу! — он смерил инженера взглядом. — Петух заморский.
— Может, он и заморский, — уверенно сказал незнакомый парень, укладывая вместе с Димкой разбитого Сергея на раскладушку. — Он ведь нашего начальника отряда ещё техником по этим местам лет двадцать назад водил.
— Ну, путешествовал, — сверкнул зубами Димка. — А тебе, Серёга, телеграмма пришла. Зачитываю: «Срочно приезжай домой. Баба Маруся лежит в больнице». Дед…
— А я думал… — глубоко вздохнул Сергей, — мы с тобой на Байкал смотаемся… Но ничего. Ихтиозавр будет наш.
На стене тихо бормотал репродуктор, ярко горела электрическая лампочка под потолком. С кружкой парного молока спешила к Сергею тётка Марфа. И не верилось ему, что всё, всё уже позади.
#таёжныеистории #тайга #выживание #одиночество #холод #рассказ #охотник #собака #зима #природа #сибирь #истории #рассказы #животные