Ключ лежал на дне сумки целый месяц, и каждый раз, когда Лида доставала кошелёк или телефон, пальцы натыкались на его холодный зубчатый край. Обычный ключ. Латунный, чуть потёртый, с колечком из синей изоленты, которую Тамара наматывала на всё подряд, потому что считала скотч «несерьёзным». Лида не знала, что её ждёт за дверью. Тамара сказала только: «Зайди через месяц. Не раньше».
И Лида терпела.
Терпела, хотя каждый вечер ложилась в узкую кровать в съёмной комнате, слушала, как за стеной сосед Геннадий Палыч смотрит телевизор на полную громкость, и думала: зачем? Что Тамара задумала? Почему нельзя было объяснить нормально, по-человечески, а не бросать на ходу фразу и уезжать, даже не обернувшись?
Настя, дочка, спала на раскладушке рядом. Рыжеватые кудри разметались по подушке, веснушчатый нос смешно морщился во сне. Шесть лет. В шесть лет мир ещё справедливый. В шесть лет мама всё может, и комната в коммуналке с обоями в мелкий цветочек кажется вполне себе домом, если рядом лежит плюшевый заяц и горит ночник.
Лида так не думала.
Она думала, что потолок в их комнате покрыт трещинами, похожими на речную дельту. Что батарея еле тёплая, хотя февраль. Что хозяйка, Раиса Витольдовна, уже дважды намекала про повышение платы, а на третий раз намекать не станет, просто скажет: «Ищите другое жильё». Лида работала бухгалтером в строительной фирме за тридцать восемь тысяч. После развода с Вадимом полтора года назад накопления закончились за четыре месяца. С тех пор каждый рубль был расписан.
Но сейчас речь не о деньгах.
Речь о Тамаре. О подруге, с которой они познакомились на первом курсе, когда обе опоздали на пару по экономической теории и столкнулись в дверях аудитории. Тамара тогда была в дублёнке не по размеру, с короткой стрижкой и таким выражением лица, будто мир ей лично задолжал. Ростом на голову выше Лиды, с широкими скулами и тёмными глазами, которые умели смотреть так, что врать не хотелось.
– Ты чего застыла? Заходи, – сказала тогда Тамара. Это были первые её слова. Лида зашла, села рядом и следующие четырнадцать лет уже не могла представить жизнь без этого низкого командного голоса в телефонной трубке.
Тамара не церемонилась. Никогда.
Когда Лида на третьем курсе рыдала из-за парня, Тамара принесла пирожки с капустой, положила на стол и сказала: «Ешь. Потом поплачешь. На голодный желудок страдать вредно». Когда Лида выходила замуж за Вадима, Тамара пришла на свадьбу, молча посидела, а потом, уже на лестнице, обняла и прошептала: «Если что, я рядом. Всегда». Лида тогда не поняла, что значит «если что». Поняла через девять лет, когда Вадим ушёл к Жанне из отдела логистики, забрав машину и оставив дочь.
Тамара приехала в тот же вечер. Привезла детское одеяло, коробку макарон и бутылку вина.
– Пить будешь потом. Сейчас собирай вещи. Я нашла тебе комнату.
Комнату нашла. Ту самую, с обоями в цветочек и соседом Геннадием Палычем. Не дворец, но крыша. Лида переехала за два дня. Тамара помогала таскать коробки, ни разу не спросила: «Ты как?» Просто таскала, потом заварила чай из пакетика в чужой кухне, где пахло прогорклым маслом и кошачьим кормом, и сказала: «Временно. Слышишь? Вре-мен-но».
Это было полтора года назад.
С тех пор «временно» стало постоянным, а Тамара стала появляться реже. Не потому что охладела. Лида чувствовала это кожей, тем необъяснимым чутьём, которое появляется, когда знаешь человека больше десяти лет. Тамара не охладела. Тамара что-то скрывала.
Первый звонок прозвенел в ноябре.
Они сидели в кафе возле Лидиной работы. Дешёвое место с пластиковыми столами и кофе, от которого язык вяжет. Тамара пила чай с лимоном, хотя раньше всегда заказывала капучино. И кашляла. Глухо, надсадно, прикрывая рот тыльной стороной ладони.
– Простыла? – спросила Лида.
– Угу. Сквозняк на работе.
Тамара работала дизайнером интерьеров в маленькой студии на окраине города. Ездила по объектам, рисовала планировки, подбирала цвета. Когда-то мечтала открыть своё бюро, но не сложилось, а потом перестала об этом говорить.
Лида не стала расспрашивать про кашель. Пожалела. Или побоялась услышать ответ. Теперь уже не разберёшь.
Второй звонок. Декабрь. Тамара пришла в гости, принесла Насте набор фломастеров и альбом для рисования. Настя обрадовалась, убежала рисовать на подоконник. А Тамара вдруг спросила, глядя ей вслед:
– Какой цвет она больше всего любит?
Лида удивилась. Странный вопрос. Но ответила.
– Жёлтый. Рисует им всё подряд. Солнце, цветы, кошек. Даже дождь у неё жёлтый.
Тамара кивнула. Потом постучала пальцами по колену, как делала всегда, когда что-то обдумывала. Быстро-быстро, как дождь по карнизу.
– А ты? До сих пор не рисуешь?
Лида отвела взгляд. Рисование было старой раной. В институте она ходила на курсы акварели, и преподаватель, сухонький старик в берете, говорил: «У вас глаз, Лидия. Настоящий глаз. Вы видите свет». Потом был Вадим, потом Настя, потом работа, и акварель осталась где-то в прошлой жизни вместе с беретом старика и запахом мокрой бумаги.
– Некогда, – сказала Лида. Привычное слово-щит.
Тамара посмотрела на неё. Долго. Карие глаза прищурились, на лбу проступила складка.
– Некогда, – повторила она. Не как вопрос. Как диагноз.
Третий звонок. Январь. Тамара позвонила и сказала, что уезжает.
Лида стояла на кухне коммуналки. Геннадий Палыч жарил яичницу на соседней конфорке, и масло стреляло, попадая на плиту мелкими каплями. Тамарин голос в трубке звучал ровно, как линейка.
– Уезжаю на время. Не спрашивай куда. Потом расскажу.
– Тома, что случилось?
– Ничего не случилось. Дела.
– Какие дела? Ты нормально себя чувствуешь? Кашель прошёл?
Пауза. Короткая, но Лида её услышала. В этой паузе поместилось что-то тяжёлое, что-то, чему Тамара не хотела давать имя.
– Прошёл. Слушай, я оставлю тебе ключ от квартиры. Заберёшь завтра у Нелли из соседнего подъезда. Зайди через месяц. Не раньше. Поняла?
– Но зачем...
– Поняла?
Командный голос. Тот самый, от которого хочется выпрямить спину и кивнуть.
– Поняла.
– Вот и хорошо. Настюхе привет.
Гудки. Лида ещё минуту стояла с телефоном, а Геннадий Палыч перевернул яичницу и пробормотал: «Пригорает, зараза».
На следующий день Нелли, пожилая женщина с лицом усталой черепахи, отдала ключ в пакетике.
– Тамарка просила передать. Сказала, ты знаешь, что делать.
Лида взяла. Ключ был обыкновенный. Латунный, с колечком синей изоленты. Тёплый от чужой ладони.
Тёплый от Тамариной ладони.
Первая неделя прошла в тумане. Лида ходила на работу, забирала Настю из садика, готовила ужин, проверяла дебет-кредит в бесконечных таблицах и думала о ключе. Он лежал в боковом кармане сумки, и каждый раз, когда Лида застёгивала молнию, пальцы нащупывали холодную латунь.
Она звонила Тамаре. Трижды.
Первый раз Тамара ответила коротко: «Жива. Занята. Не звони пока». Голос был хриплый, как после долгого молчания. На заднем плане что-то гудело: то ли вентиляция, то ли кондиционер.
Второй раз трубку не взяла. Перезвонила через два часа: «Извини, не могла говорить. Всё нормально. Как Настя?»
– Нарисовала тебе открытку. Жёлтое солнце и двух человечков.
Тамара засмеялась. Коротко, будто смех вырвался сам и она его тут же поймала обратно.
– Сохрани. Потом заберу.
Третий звонок Лида сделала в конце второй недели. Тамара не ответила. И не перезвонила.
Лида начала бояться.
Страх был тихим, ползучим, как сырость по стене. Не паника, нет, скорее ощущение, что пол под ногами стал чуть тоньше, чуть ненадёжнее. Она вспоминала кашель. Прищуренные глаза в кафе. Чай вместо капучино. Вопрос про Настин любимый цвет. Эти мелочи выстраивались в ряд, и ряд этот Лиде не нравился.
Потом был ещё один разговор. Короткий, по СМС.
Тамара написала: «Не волнуйся. Всё по плану. Через две недели заходи».
Лида ответила: «Тома, скажи правду. Ты болеешь?»
Сообщение прочитано. Ответ пришёл через сорок минут.
– Зайди через две недели. Там всё поймёшь. И возьми Настю.
Возьми Настю. Почему? Зачем шестилетнюю девочку вести в пустую квартиру?
Лида перечитывала это сообщение каждый вечер. Буквы на экране были обычными, а за ними стояло что-то огромное. Что именно, Лида не понимала.
Третья неделя. Четвёртая. Февраль подходил к концу, сугробы почернели, с крыш капало. Лида считала дни. На работе ошиблась в отчёте, перепутала две строки в ведомости, и начальник, грузный Анатолий Борисович, посмотрел поверх очков:
– Кравцова, ты здесь?
– Здесь, – ответила Лида, хотя мысленно стояла перед закрытой дверью Тамариной квартиры и сжимала ключ в кулаке.
Первого марта она проснулась с чувством, что день наступил. Ровно месяц. Можно идти.
Настю одела в чистую кофту с котом. Сама надела пальто, шарф, сунула ноги в ботинки. Проверила сумку. Ключ на месте. Зубчатый край, синяя изолента. Вот он.
Путь от коммуналки до Тамариного дома занимал двадцать минут на автобусе. Номер сорок два, остановка «Парковая». Лида проделывала этот маршрут сотни раз за четырнадцать лет дружбы. Сначала к Тамаре в общагу, потом в съёмную студию, потом в однушку на третьем этаже кирпичной пятиэтажки. Тамара жила одна. Мужчины появлялись и уходили, а квартира оставалась: маленькая, с высоким потолком и широким подоконником, на котором всегда стоял кактус по имени Борис.
Автобус качнулся, остановился. Лида взяла Настю за руку.
– Мам, мы к тёте Томе?
– Да, солнышко.
– А она дома?
Лида промолчала. Настя не настаивала. Мудрый ребёнок. Иногда пугающе мудрый для своих шести лет.
Подъезд пахнул так, как пахнут все старые подъезды: известкой, кошками и чем-то неуловимо печальным. Лида поднималась по ступенькам, и каждый шаг отдавался гулким эхом в пустом пролёте. Третий этаж. Дверь номер девять. Коричневый дерматин с ромбиками.
На двери, чуть ниже глазка, был приклеен стикер. Жёлтый, квадратный, с надписью крупным Тамариным почерком, который заваливался влево, как будто буквы шли против ветра:
– Не бойся. Заходи.
У Лиды дрогнули руки. Она достала ключ, вставила в замок. Повернула.
Дверь открылась мягко, без скрипа. Раньше она скрипела, Тамара всё собиралась смазать петли.
Первое, что ударило в нос, был запах. Не затхлость пустой квартиры, нет. Свежая краска, лёгкий аромат лаванды и что-то ещё, древесное, тёплое. Так пахнет в квартирах после ремонта, когда всё новое и ещё не обжитое, когда стены ещё помнят прикосновение валика.
Лида замерла у порога.
Квартира изменилась. Нет, не так. Квартира стала другой. Совершенно. Полностью.
Стены в прихожей были выкрашены в мягкий бежевый цвет. Раньше тут висели тяжёлые обои в полоску, ещё от прежних хозяев. Обоев не было. На их месте была ровная, гладкая поверхность, и на ней, чуть правее от входа, висела деревянная вешалка с тремя крючками: два больших, один маленький. Детский.
Лида сглотнула.
– Мам, тут красиво! – Настя отпустила руку и шагнула внутрь.
Лида шагнула следом. Коридор, три шага до комнаты. Она знала эту квартиру наизусть: однушка, прямоугольная, окно на юг. Раньше тут стоял Тамарин диван, книжный стеллаж и рабочий стол, заваленный образцами тканей и каталогами.
Дивана не было. Стеллажа не было. Стола не было.
Вместо них комната была разделена на две части. Справа, у окна, стояла кровать с бледно-голубым покрывалом и две тумбочки. Слева, ближе к стене, детский уголок: маленькая кроватка с бортиком, столик для рисования, полка с книгами.
А на полке, на самом видном месте, плюшевый заяц. Новый, чистый, жёлтый.
Жёлтый. Настин любимый цвет.
Лида зажала рот ладонью.
Настя уже подбежала к зайцу, схватила его, прижала к груди.
– Мам! Мам, смотри! Он жёлтый!
Лида не могла ответить. Горло перехватило, и воздух шёл с трудом, как сквозь сжатую трубку. Она стояла посреди комнаты, смотрела на голубое покрывало, на детский столик, на полку с книгами, и пыталась понять, что происходит. Мозг перебирал варианты, отбрасывал, возвращался.
Потом она повернулась к кухне.
Кухня была крошечной. Пять квадратных метров. Раньше тут помещались стол, два стула и холодильник, и Тамара шутила, что готовить приходится «стоя боком, как краб». Стены теперь были белые, с одной зелёной акцентной полосой. Новая плита. Чайник. На подоконнике, как и прежде, стоял кактус Борис, живой, колючий, невозмутимый.
Но не кактус заставил Лиду схватиться за край стола.
В углу кухни, между холодильником и окном, стоял мольберт. Деревянный, складной, с регулируемой высотой. На мольберте, закреплённый зажимами, лист плотной акварельной бумаги. А рядом, на табуретке, деревянный ящик. Лида открыла его. Внутри лежали краски. Акварельные, профессиональные, «Невская палитра», двадцать четыре цвета. Кисти: круглые, плоские, тонкие. Стаканчик для воды. Палитра.
Под ящиком была коробка карандашей и сангина. Всё новое, запечатанное.
Лида опустилась на стул. Ноги перестали держать. Она сидела и смотрела на мольберт, и краски расплывались перед глазами, потому что слёзы текли, и она не могла их остановить.
Настя прибежала с зайцем.
– Мам, ты чего?
– Ничего, солнышко. Ничего. Пылинка попала.
– А можно я порисую на том столике?
– Можно.
Настя ускакала. Лида вытерла лицо тыльной стороной ладони. Потянулась за бумажной салфеткой и увидела конверт. Он лежал на столе, прижатый кактусом Борисом, как будто Тамара знала: Лида придёт на кухню, заметит мольберт и рухнет на стул, а потом, чуть опомнившись, потянется за салфеткой и обнаружит письмо.
Конверт был белый, без марки. На нём одно слово Тамариным кривым почерком: «Лидка».
Руки дрожали, когда Лида открывала его. Бумага зашуршала, и этот звук в тишине квартиры показался оглушительным.
Письмо было на трёх страницах. Тамара писала размашисто, строчки прыгали, отдельные слова были подчёркнуты.
"Лидка, не злись. Знаю, ты злишься. Ты всегда злишься, когда не понимаешь, что происходит, и начинаешь теребить мочку уха, и кусать губу, и придумывать самое страшное.
Не придумывай самое страшное. Хотя... ладно. По порядку.
В октябре мне поставили диагноз. Не буду писать какой, потому что ты полезешь в интернет, начитаешься ужасов и перестанешь спать. Скажу так: лечится. Но долго. И не здесь.
Я уехала в Петербург. Здесь хорошая клиника, хороший врач. Зовут Аркадий Львович, рукопожатие крепкое, очки круглые, говорит мало. Мне такие нравятся.
Лечение займёт несколько месяцев. Может, полгода. Может, больше. Прогнозы хорошие, но ты знаешь меня. Я не люблю обещать.
Теперь о квартире.
Лидка, она твоя. Не в том смысле, что «поживи пока». В прямом смысле. Я оформила дарственную. Документы у нотариуса Крылова, адрес на визитке в ящике мольберта, ты найдёшь. Зайдёшь, подпишешь, всё.
Не вздумай отказываться.
Я знаю, что ты скажешь. «Тома, я не могу это принять». «Тома, это слишком». «Тома, а как же ты?»
А вот так. У меня одна подруга. Одна за всю жизнь настоящая. И у этой подруги дочка спит на раскладушке в комнате, где стены пропахли чужой едой, а сосед храпит через перегородку. И у этой подруги в глазах столько неснятого света, столько ненарисованных картин, что мне иногда хочется взять её за плечи и трясти, пока она не очнётся.
Я не могла тебе сказать заранее. Ты бы не согласилась. Ты бы начала спорить, плакать, говорить, что «как-нибудь справишься сама». Ты всегда так говоришь. А потом справляешься, но зубы стёрты, и тени под глазами, и голос тихий, как у человека, который давно перестал просить.
Месяц нужен был, чтобы закончить ремонт. Я наняла бригаду ещё в декабре. Помнишь, я спрашивала, какой цвет Настя любит? Вот зачем. Мастера клянутся, что закончат к сроку. Если что-то криво, позвони Сергею, номер на холодильнике, он поправит.
Мольберт выбирала сама. Провела в магазине два часа. Продавец решил, что я художница. Я не стала его разочаровывать.
Краски посоветовала Вера Павловна из художественного салона на Ленина. Она сказала, что «Невская палитра» то, что нужно для акварели. Я ей поверила. Ты тоже поверь.
Рисуй, Лидка.
Рисуй жёлтый дождь, как Настя. Рисуй кактус Бориса, он, кстати, остаётся. Полей его раз в две недели, не чаще, он обидчивый.
Рисуй свет. Тот старик в берете был прав. У тебя глаз.
Не жди меня. Я вернусь сама. Когда вернусь, хочу увидеть стены в картинах и дочку твою счастливую.
Всё. Не реви. Я знаю, что ревёшь.
Твоя Тамара.
P.S. Шаль мою не выбрасывай. Заберу".
Лида дочитала и аккуратно положила письмо на стол. Потом сложила руки на коленях. Потом подняла их и прижала к лицу.
Плакала долго. Тихо, чтобы Настя не услышала, вжимая пальцы в мокрые веки. Слёзы были солёные и горячие, они затекали в рукава, и Лида их не вытирала. Плечи тряслись, а в груди стояло что-то такое большое, что не помещалось, распирало рёбра, просилось наружу.
Кашель. Чай вместо капучино. «Мне уже не пригодится», когда отдавала шаль в декабре, мягкую, шерстяную, пахнувшую Тамариными духами.
Всё сложилось. Все кусочки встали на место, и картина получилась такой яркой, такой больной, что Лида не могла на неё смотреть.
Потом она встала. Подошла к раковине, умыла лицо холодной водой. Вода была ледяной и пахла хлоркой, и это было хорошо, это было реальное, осязаемое ощущение, за которое можно ухватиться.
Из комнаты доносилось Настино бормотание. Лида прошла туда.
Настя сидела за детским столиком, раскладывала фломастеры по цветам. Жёлтый заяц лежал рядом, уложенный головой на маленькую подушку.
– Мам, а тут можно жить?
Лида присела перед дочкой. Посмотрела ей в глаза. Зелёные, с золотыми крапинками, от Вадима.
– Можно, солнышко. Мы будем здесь жить.
– Правда?!
– Правда.
– А тётя Тома? Она тоже?
Лида погладила Настю по кудрям. Рыжие пружинки обвились вокруг пальцев.
– Тётя Тома уехала. Но она вернётся.
– Обещаешь?
Лида вспомнила строчку из письма: «Я не люблю обещать». Тамарин голос прозвучал в голове так отчётливо, что захотелось обернуться.
– Она сама обещала, – сказала Лида. И почти поверила.
Оставшийся день прошёл странно. Лида ходила по квартире, как по музею, трогала стены, открывала шкафы. В шкафу висело Тамарино платье, забытое или оставленное специально. Синее, с белыми пуговицами. Лида прижала его к лицу. Пахло духами и чуть-чуть табаком: Тамара бросила курить три года назад, но запах пропитал вещи и не уходил.
В ванной на полке стояли два полотенца: взрослое и детское, с утятами. В ящике под раковиной лежал запас мыла и шампунь. Детский. С клубникой. Тамара помнила, что Настя любит клубничный шампунь.
На холодильнике, под магнитом в форме кота, была приклеена записка: «Сергей, мастер. 8-903-...» И ниже: «Не забудь полить Бориса».
Лида полила кактус. Он стоял на подоконнике, круглый, зелёный, с одной длинной колючкой, торчащей вверх, как антенна. Ему было всё равно, кто хозяин квартиры. Ему нужна была вода раз в две недели. Этого достаточно.
Вечером Лида усадила Настю на новую кровать, достала книжку с полки. «Карлсон». Старое издание, потрёпанное. Это была Тамарина книга, ещё из детства: на первой странице детским почерком выведено «Тамара В., 2 „Б»".
– Мам, читай.
Лида начала читать. Голос дрожал на первых строчках, потом выровнялся. Настя слушала, прижимая жёлтого зайца, и глаза у неё были круглые, внимательные.
За окном темнело. Фонарь на улице загорелся, бросив на стену косой жёлтый прямоугольник. Жёлтый. Настин цвет.
Когда дочка уснула, Лида вышла на кухню. Постояла перед мольбертом. Провела пальцами по дереву: гладкое, тёплое, пахнущее сосной.
Открыла ящик с красками. Вынула тюбик. Кадмий жёлтый. Повертела в руках, положила обратно.
Не сегодня. Сегодня слишком много всего. Руки ещё не перестали дрожать.
Но завтра.
Она села на стул и достала телефон. Набрала Тамарин номер. Гудок. Второй. Третий. Четвёртый. Лида закрыла глаза и слушала гудки, как слушают сердцебиение.
Пятый гудок оборвался щелчком.
– Ну что, зашла?
Голос был хриплый, уставший. Но живой. Живой. Лида вцепилась в этот голос, как в поручень.
– Тома...
– Не реви.
– Я не реву.
– Врёшь. Я слышу, как ты шмыгаешь. Ну? Как тебе?
Лида пыталась подобрать слова. Слова не подбирались. Они толклись в голове бессмысленной толпой, и ни одно не годилось. Как сказать человеку, что он перевернул тебе жизнь? Какими словами?
– Мольберт, Тома...
– Ровно стоит? А то мастер говорил, пол немного кривой у окна.
Лида засмеялась. Или всхлипнула. Или и то, и другое. Звук получился странный, мокрый, совсем не похожий на смех.
– Ровно.
– Ну и отлично. Краски нашла?
– Нашла.
– Хорошие, между прочим. Мне продавщица в салоне чуть лекцию не прочитала. Я кивала и делала умное лицо.
Пауза. Лида слышала, как Тамара дышит. Дыхание было ровным, и это немного успокоило.
– Тома. Диагноз...
– Не сейчас. Потом. Лечусь. Аркадий Львович говорит, что динамика нормальная. Он, кстати, зануда. Идеальный врач.
– Я хочу приехать.
– Не надо. Я серьёзно, Лидка. Не надо. Живи, рисуй, занимайся Настюхой. Приедешь, когда позову. Я позову. Обещаю.
Тамара, которая не любит обещать, сказала «обещаю». Лида прижала трубку к уху так сильно, что заболела скула.
– Настя спросила, вернёшься ли ты.
– И что ты сказала?
– Что ты сама обещала.
Тамара молчала секунду.
– Правильно сказала. Лид... Ты там это... Бориса поливай. Он один остался, бедный. И не заливай, он кактус, а не рис.
– Хорошо.
– И рисуй. Слышишь? Рисуй каждый день. Хоть по пять минут. Мне пришлёшь потом, я буду критиковать. Ты же знаешь, я злая.
– Ты не злая.
– Злая. Просто маскируюсь. Ладно, мне пора. Уколы, таблетки, вся эта радость. Целую Настю в макушку. И тебя тоже, только не говори никому, у меня репутация.
– Тома...
– Что?
Лида хотела сказать «спасибо», но поняла, что это слово ничего не покроет. Оно было слишком маленькое для того, что Тамара сделала. Как чайная ложка для океана.
– У тебя глаз, – сказала Лида. Сама не поняла, зачем. Но Тамара поняла.
– Это ты у нас с глазом. Я так, организатор. Всё, отбой. Пока.
Гудки. Лида положила телефон на стол. Посидела минуту. Встала, подошла к мольберту. Провела ладонью по белому листу акварельной бумаги. Бумага была шершавая, зернистая, живая.
За стеной тикали часы, которых раньше не было. Видимо, тоже Тамарина идея. Тик-так. Тик-так. Спокойный, размеренный звук. Звук дома.
Лида выключила свет на кухне и пошла к Насте. Легла рядом, на новую кровать с голубым покрывалом. Покрывало пахло свежестью и чуть-чуть лавандой. Настя во сне повернулась, ткнулась носом в Лидино плечо. Жёлтый заяц лежал между ними.
Сквозь штору пробивался свет фонаря. Жёлтая полоса ложилась на стену, медленно передвигалась, когда за окном качалась ветка. Тихо. Тепло. Ни Геннадия Палыча, ни телевизора за стеной, ни чужих запахов из коридора. Только дочкино дыхание, тиканье часов и где-то далеко, через всю страну, хриплый голос, сказавший: «Обещаю».
Лида закрыла глаза.
Утром она проснулась рано. Настя ещё спала. За окном было серо, рассвет только начинался, робкий, мартовский. Лида тихо встала, прошлёпала на кухню. Поставила чайник.
Пока вода нагревалась, она стояла у мольберта. Смотрела на белый лист. Белый, как первый снег. Как чистая страница. Как начало.
Руки больше не дрожали.
Лида открыла ящик, достала кисть. Круглая, колонковая, с длинным ворсом. Налила воды в стаканчик. Выдавила на палитру каплю кадмия жёлтого.
Первый мазок лёг неровно. Второй увереннее. Третий был уже настоящим.
Чайник закипел и щёлкнул. Кактус Борис стоял на подоконнике и смотрел на неё единственной длинной колючкой, задранной вверх, как восклицательный знак.
Из комнаты послышался шорох, шлёпанье босых ног.
– Мам, ты рисуешь?!
Лида обернулась. Настя стояла в дверях кухни, заспанная, с жёлтым зайцем в руках, с отпечатком подушки на щеке. Рыжие кудри торчали в разные стороны.
– Рисую, – сказала Лида.
И это было правдой.