Тамара стояла в прихожей с хозяйственной сумкой в руках. Тапочки свои уже убрала с полки, крючок для куртки освободила, протёрла его влажной тряпкой, как будто и следа от себя не хотела оставлять. Лена подписывала расчёт за последний месяц, и пальцы не слушались.
Мамы не было третий день.
Тамара взяла конверт, не пересчитывая, сунула во внутренний карман сумки. Постояла. Потом посмотрела Лене в глаза и сказала негромко, почти буднично:
– Прочтите её тетрадь.
Три слова. Лена кивнула, толком не вслушавшись. Голова была забита другим: справка из морга, организация похорон, обзвон родственников, которых и не осталось. Тетрадь. Ну конечно. Та самая тетрадь в клетку, куда Тамара записывала мамины показатели давления, дозировки лекарств, расписание процедур. Зачем она теперь?
Дверь за Тамарой закрылась мягко, без щелчка.
Лена вернулась в комнату, села на край материнской кровати. Простыни уже были сняты, матрас голый. Пахло валокордином и чем-то сладковатым. Миндальным. Тамара мазала маме руки кремом с миндалём, каждый вечер, и запах этот въелся в стены за полтора года, как табачный дым въедается в шторы.
На тумбочке лежала тетрадь. Синяя, в клетку, с загнутым уголком обложки.
Лена не стала её открывать. Убрала в ящик комода. Не до того.
Полтора года назад всё выглядело иначе.
Звонок от маминой соседки, Раисы Фёдоровны, застал Лену на совещании. Она вышла в коридор, прижала телефон к уху и услышала: «Лена, твоя мать упала в ванной. Скорая забрала.»
Инсульт. Не обширный, но и не лёгкий. Левая сторона тела почти не работала. Речь вернулась, но словно через вату: мама путала слова, забывала середину предложения, начинала одно, а заканчивала совсем другим. Врач в коридоре больницы говорил что-то про реабилитацию, про постоянный уход, про то, что одной ей нельзя.
Лена стояла у окна и кусала внутреннюю сторону щеки. До крови.
Забрать маму к себе она не могла. Шестьсот километров, однокомнатная квартира, работа с девяти до семи, ипотека, которую ещё тянуть четыре года. Переехать к маме означало потерять всё. Уволиться. А на что тогда жить обеим?
Оставалась сиделка.
Агентство прислало три анкеты. Лена выбрала Тамару Ильиничну Ведерникову, пятьдесят шесть лет, медицинское образование, опыт работы с лежачими больными двенадцать лет. Фотография: крепкая женщина с короткой стрижкой, в которой пробивалась рыжина, широкие плечи, взгляд прямой и спокойный. Руки на снимке были крупные, с короткими ногтями. Рабочие руки.
На собеседовании по видеосвязи Тамара говорила мало. Отвечала коротко, точно. Не улыбалась, но и не хмурилась. Когда Лена спросила: «Вы к ним привязываетесь? К подопечным?», Тамара помолчала и ответила:
– Я делаю так, чтобы им не было страшно.
Лена наняла её в тот же день.
Первый месяц прошёл на удивление гладко.
Мама звонила сама, путано рассказывала, что Тамара варит ей кашу по утрам и заставляет делать упражнения для руки. Голос у мамы был живее, чем в больнице. Лена выдыхала после каждого такого звонка, клала телефон на стол и минуту сидела неподвижно, разглядывая потолок. Потолок был белый. Совесть была серая.
Приехала через месяц, в субботу.
В подъезде пахло сыростью и кошками, как всегда. Но квартира изменилась. Не то чтобы кардинально: мебель стояла на тех же местах, тот же ковёр, те же обои в мелкий цветочек, которые мама клеила ещё с отцом в девяносто восьмом. Но что-то сдвинулось.
Лена не сразу поняла что.
Чистота. Не больничная, стерильная чистота, от которой делается тревожно. Нет. Живая. Пыли не было на полках, но стояли мамины статуэтки, и рядом с ними, чуть в стороне, букет сухоцветов в банке. Кухонные полотенца были свежие, но не новые, а те же, просто выстиранные, отглаженные. На подоконнике зеленел укроп в пластиковом контейнере.
Мама сидела в кресле, ноги укрыты пледом. Тамара стояла рядом, держала кружку у маминых губ, наклоняя её медленно, по миллиметру.
– Лена приехала, – сказала мама и улыбнулась. Половина лица не улыбалась, но глаза были тёплые.
Тамара обернулась, кивнула, отошла на кухню. Без лишних слов. Лена села на корточки перед мамой, взяла её правую руку. Рука была мягкая, пахла миндалём.
– Мам, ну как ты?
– Нормально. Тамара хорошо. Она хорошо.
Лена погладила мамины пальцы и почувствовала укол ревности. Не злой, не осознанной. Просто кольнуло где-то под рёбрами: чужая женщина делает то, что должна делать я.
Она отогнала это чувство. Но оно не ушло.
Потом были месяцы. Второй, третий, пятый.
Лена приезжала раз в четыре-пять недель, на выходные. Каждый раз замечала новое. Шторы в комнате поменяли, потому что старые не пропускали свет, а Тамара решила, что маме нужно больше солнца. На стене появился календарь, где крупным почерком были отмечены дни приезда Лены. Красным фломастером, с восклицательными знаками.
Почерк был Тамарин.
В холодильнике стояли контейнеры с подписями: «Завтрак. Среда», «Бульон. Четверг». На каждом маленькая наклейка со смайликом. Лена смотрела на эти контейнеры и не знала, что чувствовать. Благодарность? Раздражение? Зависть к женщине, которая видит её мать каждый день и заботится лучше, чем она сама заботилась все эти годы?
А ведь все эти годы Лена звонила по воскресеньям.
Ровно раз в неделю. Иногда пропускала. Мама не упрекала, никогда не упрекала. Говорила: «Ты работаешь, я понимаю.» И Лена каждый раз чувствовала, что это «я понимаю» больнее любого упрёка.
Но чужой человек рядом с мамой сделал то, на что у Лены не хватило ни сил, ни времени, ни, если честно, терпения.
Зинаида Павловна ожила. Она начала вставать с кресла, держась за ходунки. Делала несколько шагов до окна. Смотрела во двор, комментировала: «Вон Серёжа из пятого опять машину моет. Дурачок. Ещё снег будет.»
Тамара стояла рядом, страховала. Руки наготове, лицо спокойное. Складывала ладони на животе, когда мама садилась обратно, и смотрела в одну точку, как будто слушала что-то, недоступное остальным.
На седьмом месяце мама впервые назвала Тамару не по имени.
– Дочка, подай мне очки.
Лена услышала это по телефону. Мама была на громкой связи. Тамара что-то передвигала на кухне, звякала посуда. Мама крикнула в сторону: «Дочка!» И Тамара отозвалась спокойно: «Сейчас, Зинаида Павловна.»
Лена нажала «отбой» и положила телефон экраном вниз.
Потом долго сидела за столом, тёрла переносицу и думала: она не имеет права обижаться. Мама путает слова. Мама после инсульта. Это ничего не значит.
Но внутри, в том месте, где живут вещи, которые мы сами себе не произносим вслух, засела заноза.
На десятом месяце Раиса Фёдоровна позвонила снова.
– Лена, я не хочу лезть не в своё дело. Но ты должна знать: Тамара водила твою маму к нотариусу.
Тишина.
Лена сидела на кухне, держала чашку с остывшим чаем. За окном моросил октябрьский дождь, капли ползли по стеклу, и каждая оставляла мутный след.
– Когда? – спросила она.
– На прошлой неделе. Во вторник. Я видела, как они садились в такси. Тамара вела её под руку. Твоя мать была одета хорошо, я ещё подумала: куда это они собрались?
– А может, в поликлинику?
– В поликлинику на такси? Да и не в ту сторону они поехали. Я у водителя спросила потом, он тут местный. Говорит, к нотариусу на Садовую.
Лена сжала чашку так, что побелели костяшки.
В голове сразу, мгновенно, без пауз, выстроилась схема. Тамара. Полтора года рядом с беспомощной пожилой женщиной. Втёрлась в доверие. «Дочка». Календарь с восклицательными знаками. Контейнеры со смайликами. Укроп на подоконнике. Всё это время она просто ждала момента.
Квартира. Трёхкомнатная, в центре, потолки три двадцать. Даже в нынешнем состоянии, без ремонта, она стоила как вся Ленина жизнь вместе с ипотекой.
Лена набрала Тамару.
Гудки шли долго. Потом ровный голос:
– Алло.
– Тамара Ильинична, это Лена. Мне сказали, что вы водили маму к нотариусу.
Пауза. Секунда. Две.
– Да. Водила.
– Зачем?
– Зинаида Павловна попросила.
– Попросила? Мама? Она едва предложение может закончить, а тут вдруг нотариус?
– У неё бывают хорошие дни. Вы знаете.
– Я хочу знать, что она там подписала.
Тамара молчала. В трубке шуршало. Потом:
– Это лучше обсудить с ней. Или с нотариусом.
– С ней? Она не помнит, что ела на завтрак!
– Она помнит больше, чем вы думаете, Елена Дмитриевна.
Лена открыла рот и закрыла. Фраза ударила точно, как ладонь по щеке. Не грубо. Но ощутимо.
– Я приеду в субботу, – сказала Лена.
– Хорошо. Она будет рада.
Отбой.
В субботу Лена вошла в квартиру и первым делом прошла к маминому комоду. Верхний ящик, нижний ящик, средний. Документы, старые квитанции, сберкнижка, которой уже двадцать лет не пользовались. Ничего нового.
Тамара варила бульон на кухне. Звук ножа по разделочной доске: мерный, ровный.
Мама сидела в кресле и перебирала край одеяла. Глаза были мутные, день был не из хороших. Она посмотрела на Лену и спросила:
– Ты кто?
Лена присела рядом. Взяла мамину руку. Миндальный крем, тёплые сухие пальцы.
– Мам, это я. Лена.
– Лена... Лена уехала. Давно.
– Я приехала. Вот, смотри.
Мама разглядывала её лицо, как незнакомую картину. Потом вдруг сказала, чётко и ясно:
– Тамара знает.
– Что знает, мам?
Но мама уже ушла обратно, в ту тихую комнату внутри себя, куда Лене не было входа. Пальцы снова перебирали край одеяла. Левый глаз закрылся, правый смотрел в стену.
Лена встала и пошла на кухню.
Тамара резала морковь. Кружочки ложились на доску ровными оранжевыми монетками.
– Что мама подписала у нотариуса?
Тамара не подняла головы.
– Завещание.
Слово упало в тишину кухни и лежало там, как камень.
– В чью пользу?
Нож остановился. Тамара положила его на доску, вытерла руки полотенцем. Повернулась.
– Елена Дмитриевна. Я сиделка. Мне платят за уход. Я не лезу в чужие дела. Ваша мать попросила отвезти её к нотариусу. Она была в ясном сознании, нотариус это подтвердит. Что она там решила, это её право.
Голос был спокойный. Ни тени оправдания, ни тени обиды. Просто факты.
Лена хотела сказать что-то резкое. Не смогла. Вместо этого кивнула, вышла в прихожую, обулась и уехала вечерним поездом.
Следующие пять месяцев были мучительными.
Лена продолжала платить Тамаре. Звонила маме. Приезжала. Но между ней и сиделкой натянулась невидимая проволока, тронь — загудит. Они разговаривали только по делу: давление, лекарства, визит невролога, смена постельного белья.
Мама угасала медленно, как свеча в банке, которой постепенно не хватает воздуха.
К четырнадцатому месяцу она почти перестала вставать. Речь свелась к отдельным словам, иногда бессвязным. Узнавала Тамару всегда. Лену — через раз. Раису Фёдоровну — никогда.
На синей тетрадке в клетку, которая лежала на тумбочке, Лена видела записи. Столбики цифр: давление, пульс, температура. Время приёма таблеток. Всё аккуратно, мелким ровным почерком. Тамара вела учёт, как бухгалтер.
Лена пролистнула однажды. Цифры, цифры, дозировки. Скучно и необходимо. Положила обратно.
Она не заметила, что тетрадь стала толще.
Мама умерла в четверг, в шесть утра.
Тамара позвонила в шесть двенадцать. Голос был такой же ровный, как всегда, но в паузах между словами стояло что-то, чего Лена раньше не слышала.
– Елена Дмитриевна. Зинаида Павловна скончалась. Двенадцать минут назад. Я вызвала скорую, они зафиксируют.
Лена сидела на кровати, босые ноги на холодном полу. За окном было ещё темно. Январь. Пять градусов мороза.
– Как? – спросила она, и сама не поняла, что спрашивает. Как умерла? Как это произошло? Как теперь жить?
– Тихо, – ответила Тамара. – Она не мучилась. Я держала её за руку.
Лена положила трубку и заплакала. Впервые за полтора года. Слёзы шли горячие, злые, и она не понимала, на кого злится: на маму, которая ушла, на себя, которая была далеко, или на Тамару, которая была рядом вместо неё.
Она приехала к вечеру.
В квартире пахло лекарствами, миндалём и чем-то ещё. Холодом. Форточка была открыта, и морозный воздух тянулся по комнате, как по коридору. Кровать была пуста, простыни сняты. Матрас голый, с жёлтым пятном посередине.
Тамара уже собрала вещи.
Стояла в прихожей. Хозяйственная сумка, зимняя куртка, шарф. Тапочки с полки убраны, крючок протёрт. Лена достала конверт с деньгами, протянула.
Тамара взяла, не считая.
Помолчала.
Потом посмотрела прямо и сказала:
– Прочтите её тетрадь.
Лена машинально кивнула. Тетрадь. Записи давления. Дозировки. Зачем теперь? Мамы нет, лекарства не нужны, цифры бессмысленны.
– Хорошо, – сказала Лена.
Тамара постояла ещё секунду. Что-то мелькнуло в её лице, какое-то движение бровей, почти незаметное. Будто хотела добавить что-то и не стала.
Дверь закрылась.
Лена прошла в мамину комнату. Тетрадь лежала на тумбочке. Синяя, в клетку. Лена взяла её, повертела в руках. Сунула в ящик комода. Не до того. Завтра похороны.
Похоронили маму в субботу.
Народу было мало. Раиса Фёдоровна, двоюродная тётка из Тулы, бывшая мамина коллега, которую Лена не помнила по имени. Батюшка читал коротко и гулко. Земля была промёрзшая, комья стучали о крышку гроба, как кулаки в дверь.
Лена стояла у могилы и смотрела на венки. Хвоя пахла смолой и холодом. Пальцы в перчатках не чувствовались. Тётка из Тулы всхлипывала, Раиса Фёдоровна стояла прямо, как столб.
Поминки были в кафе у вокзала. Блины, кутья, компот из сухофруктов. Пластиковые стулья, жёлтый свет, запотевшие окна. Тётка из Тулы рассказывала, какая Зинаида была в молодости: весёлая, острая на язык, с характером. «Она же тебя так ждала всегда, Леночка. Каждый день говорила: вот Лена приедет, вот Лена приедет...»
Лена сжала вилку и смотрела в тарелку.
Через неделю она вернулась в мамину квартиру разбирать вещи.
Открыла дверь, и миндальный запах ударил в лицо. Лена застыла в прихожей. Сердце дёрнулось. На секунду показалось, что сейчас из комнаты донесётся мамин голос: «Лена приехала.»
Тишина.
Батарея щёлкала. За стеной у соседей работал телевизор, едва слышно, как из-под воды.
Лена начала с кухни. Выбросила просроченные крупы, перебрала посуду, упаковала сервиз, который маме дарили на юбилей. Потом шкаф в прихожей: старые пальто, мамин плащ, зимние сапоги с разъехавшимися молниями.
К вечеру добралась до комода.
Верхний ящик. Документы, паспорт (уже не нужен), медицинские карты. Средний. Фотографии, перетянутые резинкой. Лена в три года с бантами, папа на даче, мама молодая, с тёмной косой, смеётся. Лена села на пол, перебирала снимки, и горло сжималось.
Нижний ящик. Скатерти, салфетки вышитые, какие-то тряпочки.
И тетрадь.
Синяя. В клетку. С загнутым уголком.
Лена вытащила её. Открыла.
Первые страницы были знакомые: давление, пульс, температура. Столбики цифр, мелкий ровный почерк Тамары. Лена начала листать. Цифры, цифры, названия лекарств. Потом, на двадцатой странице, столбики кончились.
И начался текст.
Почерк был другой. Крупный, неровный, с буквами, которые прыгали по строчке, как испуганные птицы. Некоторые слова были написаны с нажимом, некоторые едва видны. Буква «л» заваливалась влево, «д» получалась без палочки.
Мамин почерк. После инсульта.
Лена перестала дышать.
Первая запись:
– 12 марта. Тамара сказала писать. Я не хотела. Рука не работает. Но она сказала: пишите как можете, я разберу. Ладно. Пишу. Сегодня ходила до окна. Три раза. Серёжа из пятого мыл машину. Господи, зима же.
Лена перевернула страницу.
– 18 марта. Лена звонила. Голос усталый. Я хотела сказать ей... Забыла что. Тамара говорит — вспомню, запишу. Пока не вспомнила.
Ещё страница.
– 2 апреля. Вспомнила. Хотела сказать Лене, что зря я на неё кричала тогда, в девяносто девятом. Когда она ушла с работы и поступила на заочный. Я кричала: дура, проживёшь без денег? А она правильно сделала. Умная девочка. Мне бы так.
Лена закрыла тетрадь. Руки тряслись. Открыла снова.
Записи шли нерегулярно. Иногда через день, иногда через две недели. Почерк менялся: в хорошие дни буквы стояли ровнее, в плохие расползались до нечитаемого. Но Тамара рядом писала карандашом аккуратную расшифровку: «переписала со слов З.П.», «З.П. диктовала, я записала».
Мама писала про жизнь. Про отца. Про их первую квартиру, коммунальную, с тараканами и общей ванной. Про то, как Лена родилась и как мама боялась её брать на руки, потому что та казалась маленькой, как котёнок. Про ссоры с отцом, про развод, про годы, когда они с Леной жили вдвоём и мама работала на двух ставках и приходила домой затемно.
– Лена ужин готовила сама. Десять лет ей было. Макароны с маслом. Я входила, а она уже спит на кухне, голова на столе. Тарелка для меня накрыта полотенцем, чтоб не остыла.
У Лены по щекам текло. Она не вытирала.
– Я никогда не говорила ей спасибо. Мне казалось, само собой. Дочь. Обязана. Дура я была. Старая дура.
И дальше, через несколько страниц:
– Тамара спрашивает: зачем вы это пишете, Зинаида Павловна? Я говорю: для Лены. Она спрашивает: почему не скажете ей прямо? Я говорю: не могу. Слова не те выходят. Когда она приезжает, я хочу сказать одно, а говорю другое. Или вообще забываю. А тут, на бумаге, оно как-то... Правильнее.
Лена листала и листала.
Мамины воспоминания, мамины страхи, мамины признания. Как она боялась остаться одна. Как стеснялась своей болезни перед дочерью. Как радовалась каждому приезду и каждый раз, когда Лена уезжала, лежала лицом к стене и считала дни до следующей субботы.
Последняя запись. Почерк уже почти нечитаемый. Но Тамара расшифровала:
– Запись от 9 января. З.П. диктовала. „Скажи Лене: я её люблю. Всегда любила. Просто не умела. Пусть не злится на меня. И на Тамару пусть не злится. Тамара хорошая. Тамара помогла мне написать то, что я не смогла сказать за всю жизнь."
Девятое января. За два дня до смерти.
Лена закрыла тетрадь, прижала к груди и легла на пол, прямо так, в пальто, на холодном паркете маминой комнаты. Паркет скрипел под лопатками. Батарея щёлкала. За стеной бубнил телевизор.
Она лежала и плакала, и тетрадь в клетку лежала у неё на груди, как маленький синий щит.
К нотариусу Лена пришла через десять дней.
Контора на Садовой, второй этаж, дверь с латунной табличкой. Пахло кожей кресел и бумагой. Кондиционер гудел, хотя на улице был мороз, и этот бессмысленный холодный воздух из вентиляции казался издевательством.
Нотариус, Анатолий Сергеевич, мужчина лет шестидесяти с рыхлым лицом и аккуратными руками, пригласил сесть. Разложил документы. Заговорил официально, как говорят люди, привыкшие к чужому горю.
– Зинаида Павловна Морозова оформила завещание от четырнадцатого октября...
Лена слушала и ждала удара. Вот сейчас. Сейчас он скажет: квартира отписана Тамаре Ильиничне Ведерниковой. Или разделена пополам. Или ещё что-нибудь, что подтвердит то, во что Лена почти поверила пять месяцев назад.
– ...Всё имущество, включая квартиру по адресу..., денежные средства на счёте..., завещано единственной наследнице, дочери, Елене Дмитриевне Морозовой.
Лена моргнула.
– Всё мне?
– Всё вам.
Пауза. Шуршание бумаги. Гул кондиционера.
– Подождите, – сказала Лена. – А зачем тогда... Зачем она ездила к нотариусу? У неё и так всё было на меня. По закону я единственная наследница.
Анатолий Сергеевич снял очки, протёр их и ответил:
– По закону — да. Но Зинаида Павловна хотела именно завещание. С конкретными формулировками. И с приложением.
– Приложением?
Нотариус открыл папку и достал конверт. Белый, без надписей. Запечатанный.
– Она просила передать вам это вместе с завещанием. Сказала: дочь поймёт.
Лена взяла конверт. Пальцы дрожали. Вскрыла.
Внутри был один лист. Крупный, неровный почерк. Мамин.
– Лена. Я попросила Тамару отвезти меня сюда, потому что хочу, чтобы всё было по-честному. Квартира твоя, деньги твои. Но это не главное. Главное я написала в тетради. Тамара тебе скажет. Она обещала. Прочти тетрадь до конца. Там всё, что я не смогла тебе сказать за сорок два года. Прости меня, дочка. Мама.
Лена сидела в кожаном кресле нотариуса, держала листок, и буквы расплывались.
– Прочтите её тетрадь.
Вот что сказала Тамара.
Не про лекарства. Не про дозировки. Не про давление и пульс. Она сказала: прочтите мамину тетрадь. Ту самую, синюю, в клетку. Потому что там, за столбиками цифр, после двадцатой страницы, начинается то, что мама писала для дочери полтора года. Каждое слово через боль в непослушных пальцах, каждую букву как подвиг.
И Тамара знала. Тамара помогала. Расшифровывала, записывала под диктовку, подкладывала подушку под мамин локоть, чтобы рука не уставала. Тамара не квартиру хотела. Тамара хотела, чтобы мать и дочь наконец поговорили, пусть даже на бумаге, пусть даже после смерти.
Лена вспомнила мамино: «Тамара знает.»
Знает. Всё знает. И про тетрадь, и про письмо, и про то, что старая больная женщина любила свою дочь так сильно, что от этой любви немела, как от инсульта, задолго до всякого инсульта.
Анатолий Сергеевич деликатно отвернулся к окну. За окном шёл снег. Крупный, медленный, январский.
Тамару Лена нашла через три недели.
Позвонила в агентство, объяснила ситуацию, попросила контакт. Ей дали неохотно: политика конфиденциальности. Но Лена была настойчива.
Тамара жила в Подольске, в однокомнатной квартире на первом этаже. Дверь открыла в домашних брюках и свитере. Без удивления, будто ждала.
– Проходите.
Квартира была маленькая, чистая, почти пустая. Стол, два стула, диван, полка с книгами. На подоконнике стоял контейнер с укропом. Точно такой же, как у мамы.
Лена села на стул. Тамара поставила чайник.
Молчали.
Потом Лена сказала:
– Я прочитала тетрадь.
– Я знаю.
– Откуда?
Тамара чуть улыбнулась. Первый раз за всё время, что Лена её знала.
– Потому что вы здесь.
Чайник зашумел. Тамара достала две чашки. Обе белые, без рисунка.
– Почему вы это сделали? – спросила Лена. – Тетрадь, записи, нотариус... Это же не входит в обязанности сиделки.
Тамара налила кипяток, положила пакетики чая. Села напротив.
– У меня была мать, – сказала она. – Умерла девять лет назад. Рак. Я ухаживала сама, полтора года. И она тоже... не умела говорить. Мы не ссорились, нет. Просто молчали. Обе. А когда она умерла, я поняла, что не знаю о ней ничего. Кого она любила до отца. О чём мечтала. Чего боялась. Жалела ли о чём-то. Всё это ушло вместе с ней.
Тамара помешала чай ложечкой. Звук был тихий, серебристый.
– Когда ваша мама начала говорить, что хочет что-то передать вам, я предложила: давайте запишем. Она сначала отказалась. Стеснялась. Говорила: Лена подумает, что я с ума сошла. Потом согласилась. Начала писать сама, через силу. Рука не слушалась, она злилась, бросала ручку. Но потом брала снова.
– А нотариус?
– Это она сама захотела. Сказала: хочу, чтобы по закону. Чтобы Лена не подумала, что я тут чего-то химичила. Чтобы всё было чисто, официально, с бумажкой. Чтобы конверт ей передали как положено.
Лена обхватила чашку обеими ладонями. Чай обжигал. Она не убирала руки.
– Я думала, вы хотите квартиру.
Тамара посмотрела на неё. Без укора. Без обиды. С пониманием, от которого стало больнее, чем от упрёка.
– Я знаю, – сказала она. – Все так думают. Это нормально.
Лена опустила глаза.
– Простите.
Тамара качнула головой. Отпила чай.
За окном, за первым этажом, проехала машина, и свет фар скользнул по стене, по книжной полке, по лицу Тамары. На секунду стало видно, что у неё красные глаза. Не сейчас покрасневшие. Давно.
– Она хорошая была, ваша мама, – сказала Тамара. – Упрямая. Но хорошая.
Лена вернулась домой поздно.
Разделась, села на кровать. Достала из сумки синюю тетрадь. Она возила её с собой уже третью неделю, как талисман.
Открыла на последней странице. Мамин почерк, расшифровка Тамары карандашом.
– Скажи Лене: я её люблю.
Лена закрыла тетрадь. Положила на тумбочку.
Тумбочка была другая: не мамина, с тёмным лаком и скрипучим ящиком, а её собственная, из Икеи, белая. Но тетрадь легла на неё так же, как лежала на маминой, чуть наискосок, с загнутым уголком обложки вверх.
На кухне капал кран. За стеной у соседей смеялся ребёнок.
Лена легла, натянула одеяло до подбородка. Закрыла глаза. И впервые за долгое время подумала: утром надо купить миндальный крем.
Не потому что руки сохли.
Просто чтобы пахло мамой.