***
***
Петька был влюблён в Машу с самого детства. С той самой парты, с того самого пряника, который он сунул ей в портфель в первом классе. Все в деревне знали, все посмеивались, а он и не скрывал.
— Маша, выйдешь за меня замуж, когда вырастем?
— Рано ещё говорить об этом, — отмахивалась она.
— А когда не рано?
— Когда скажу.
Так и тянулось год за годом. Петька всегда был рядом.
А когда Маше исполнилось семнадцать, он пришёл к ней вечером, сел на крыльцо рядом с Машей, помялся, кашлянул.
— Ну, говори уже, — усмехнулась Маша.
— Маша, выходи за меня замуж.
— А если не выйду?
— Выйдешь, я тебя люблю, а ты меня. И я всё про тебя знаю, а от этого еще больше люблю.
Маша посмотрела на него долго, внимательно, Петька не отводил глаз.
- Не боишься?
— Я лес твой видел, ничего, не страшно. Ты — это ты, вместе будем.
Маша улыбнулась: широко, светло, как умела только она.
— Выйду, но через год.
— Через год? А чего так долго?
— А ты хотел завтра?
— Хотя бы через месяц.
— Через год, Петя. Раньше нельзя, дорасти мне надо до замужества.
Петька вздохнул, но спорить не стал: если сказала через год, значит, через год.
— Хорошо, буду ждать, я это умею.
— Знаю, — Маша погладила его по щеке.
Год пролетел быстро. Петька извёлся весь, переделал в доме всё, что можно, и даже то, что нельзя. Иван только посмеивался:
— Жених, ты бы печку заодно переложил, а то через год опять тут ремонт затеешь.
— Переложу, чтобы Маше и нам всем удобно было.
Свадьбу сыграли шумную, праздновали всей деревней. Такой гулянки не помнили старожилы. Столы поставили прямо на улице, от дома Ивана до самого леса. Каждая хозяйка несла что могла: кто пирог, кто кувшин с киселём, кто солёных груздей, кто жареного поросёнка.
— Маша славная, — говорили бабы, ставя угощение. — Она и в голод помогала, и с животиной управляется, и людей лечит. Счастья ей надо семейного.
Маша была в простом белом платье, которое сама сшила. Без фаты, без венка — только свежие ромашки в косе. Петька смотрел на неё и не мог наглядеться.
— Красивая ты, — сказал он тихо, когда все уже шумели за столом.
—Ты мне это уже три раза сказал.
— Скажу и четвёртый.
Пироги, песни, пляски: всё было, как положено. Даже председатель колхоза приехал, чарку поднял:
— За молодых! За трудодни! За урожай!
— За любовь, — тихо поправил Петька.
— И за любовь, — согласился председатель.
Жить молодые стали у Ивана с Татьяной: дом большой, места хватало, Маша единственная дочь. Да и дом стоял на самой окраине, лес к нему подступал почти вплотную, именно это Маше и надо было, могла она незаметно уходить в лес и возвращаться.
Петька перенёс свои пожитки в дом, Ивану помогал, Татьяна и Маша хлопотали по хозяйству. Жили дружно, без ссор, без обид.
Маша родила одного за другим троих детей: двух дочерей и сына.
Младшая девочка родилась в мае 1941 года.
Тёплая, светлая весна стояла в тот год. Яблони цвели так, что деревню засыпало белыми лепестками. Маша лежала в своей комнате, держала на руках крохотный свёрток и улыбалась.
— Хорошая, спокойная, не то что ее старший брат.
Петька заглянул в дверь, осторожно, как будто боялся спугнуть.
— Можно?
— Заходи.
— Хорошенькая какая.
Петька взял дочку на руки и счастливо улыбнулся, это же счастье: любимая жена дети, они с Машей пятерых хотели.
Но не получилось, началась война. Петьку забрали одним из первых
Маша на прощание не заплакала, обняла его крепко-крепко.
— Я вернусь.
- Буду ждать.
Он погиб в первом же бою. Маша почувствовала это в ту же минуту. Сидела за столом, кормила младшую дочку, вдруг побледнела, качнулась.
— Маша, что с тобой? — испугалась Татьяна.
— Всё, мама, — тихо сказала Маша. — Петьки больше нет, погиб.
— Откуда ты знаешь?
— Знаю, чувствую.
Татьяна охнула, перекрестилась.
— Может, ошиблась?
— Не ошиблась, мама.
Она встала, ушла в лес. Вернулась утром, спокойная, бледная. Иван только кивнул:
- Похоронила?
- Да, я забрала его.
Похоронка пришла через месяц.
— Погиб, — прочитал Иван, и голос у него дрогнул. — Смертью храбрых.
Маша молчала, взяла бумагу, положила в шкатулку, детям ничего не сказала: маленькие еще, не поймут.
Иван с Татьяной помогали как могли. Нянчили внуков, по хозяйству управлялись, но Маша будто окаменела: работала на ферме с утра до ночи, домой приходила уставшая, молчаливая. И не плакала, только глаза у неё стали темнее, а зелень в них глубже, тревожнее.
- Доченька, ты бы поплакала, - сказала Татьяна.
- Мама, не могу, да и тревожно мне, нелегко дальше будет, ой, нелегко.
- Берегиня горюет по тому, кого не уберегла.