Часть 11. Глава 110
Бородач распахнул её резко, с такой силой, что она сбила бы Сухого с ног, окажись он рядом. В следующую секунду произошло нечто, чего киллер никак не ожидал от случайного охотника в заляпанном грязью «Патриоте». Мужчина выкатился из машины, сделал кувырок через левое плечо, второй, и мгновенно оказался за задним колесом внедорожника, используя корпус автомобиля как укрытие. Все это заняло не больше двух секунд. Сухой успел только повести стволом вслед уходящей цели, но не выстрелил – некогда было прицелиться, да и глушитель на пистолете не делает его бесшумным, только снижает громкость. Выстрел в пустоту – потеря элемента внезапности.
Он отпрыгнул за ближайшую сосну, вжимаясь спиной в шершавую кору. Сердце стучало ровно, но в голове уже щелкнул переключатель: уровень угрозы повышен. Бородач – не случайный мужик. Такие движения не вырабатываются за одну ночь. Армейский спецназ? Может, бывший сотрудник частной военной компании? Не важно. Важно то, что он обучен и не намерен сдаваться. Вооружен?
Мысль подтвердилась мгновенно. Сначала Сухой услышал щелчок – затвор передернули. Потом – два быстрых выстрела, почти слившихся в один. Пули врезались в сосну в каких-то десяти сантиметрах от его головы, взрыхлив кору и выбив сноп щепок. Киллер машинально пригнулся, хотя это было бесполезно – стреляли с земли, траектория низкая. Он оценил угол: бородач лежит под машиной, стреляет из-под днища, ствол направлен вверх. Очень грамотно. Держит под прицелом пространство перед деревом, заставляя Сухого оставаться на месте, не давая выглянуть для ответного выстрела.
– Твою ж налево, – тихо, почти беззвучно произнес Сухой. Это была высшая степень уважения, на которую он был способен.
Перестрелка в лесу отличается от городской. Нет отраженного эха, рикошетов от асфальта, множества свидетелей. Зато есть деревья – естественные укрытия, которые держат пулю лучше, чем автомобильный кузов. Есть грязь, трава и ветки – чавкает, шуршит, трещит под ногами, выдает перемещение. Есть тишина – абсолютная, мертвая, в которой каждый звук кажется оглушительным.
Сухой выглянул с другой стороны сосны – коротко, на долю секунды, и тут же убрал голову. Этого хватило, чтобы увидеть: бородач переместился. Он уже не лежал под машиной, а стоял на коленях за багажником, держа «Вепрь» или что-то подобное, нацеленное на сектор. Короткоствольное охотничье ружье? Может быть, карабин. Но стрелял он не из него – звук был глухой, характерный для пистолета. Значит, у него при себе еще и пистолет. Сухой стиснул зубы. Ситуация превращалась в жидкие фекалии.
Второй выстрел заставил его вжаться в землю. Пуля прошла в миллиметре от плеча, вспоров куртку. Сухой ответил двумя выстрелами – один в сторону машины, второй чуть выше, на случай, если бородач вскочит. Пули ушли в грязь и в борт «Патриота», пробив тонкий металл. Бородач не вскрикнул, не заорал – только часто и тяжело задышал, и это дыхание слышалось отчетливо, будто он стоял рядом.
Сухой перекатился за соседнее дерево, на ходу меняя позицию. В лесу статика – смерть. Нужно двигаться, постоянно, заставлять противника крутить головой, рассеивать его внимание. Бородач, кажется, понял это тоже – он сместился, продолжая использовать корпус машины как щит. Его тень мелькнула на грязном стекле, и Сухой выстрелил на опережение, целя в ту точку, где должна была оказаться голова через полсекунды. И попал? Нет. Бородач каким-то невероятным движением ушел вниз, пуля просвистела над ним, выбив фонтанчик коры из дерева за его спиной.
– Да кто ты такой? – прошептал Сухой, но в голосе не было страха. Только холодное, почти математическое удивление.
Третья очередь – теперь уже длинная, четыре пули – прошила пространство справа от него. Сухой упал на бок, перекатился по мху, вскочил на корточки и побежал, пригибаясь, огибая деревья. Он знал, что бородач не видит его сейчас – лишком густой подлесок, много теней. Но звук шагов может выдать. Поэтому Сухой ступал мягко, как хищник, перенося вес с пятки на носок, амортизируя каждое движение.
Он зашел слева. Машина была в пятнадцати метрах, бородач – за передним крылом, выглядывает из-за капота. В лицо Сухому смотрело дуло пистолета – какого, не разобрать. Но стрелять бородач не спешил. Он ждал и оценивал. Это было опаснее любого шквального огня.
– Выходи, – негромко сказал мужчина. Голос низкий, хриплый, с южным говорком. – Выходи, поговорим.
Сухой не ответил. Он выстрелил три раза – почти непрерывно, с минимальными паузами между. Первая пуля ушла в капот, вторая – в то место, где только что была голова бородача, третья – в боковое стекло. Бородач дернулся, и Сухой услышал короткий, сдавленный звук – то ли стон, то ли выдох. Он попал? Не уверен. Но мужчина перестал стрелять. Наступила тишина.
Сухой ждал десять секунд. Двадцать. Тридцать. Дыхание бородача не возобновлялось. Тогда он осторожно, пригибаясь, двинулся к машине, держа пистолет на вытянутых руках, стволом в сторону капота. Обогнул дерево. Сделал шаг. Второй. Третий. И увидел.
Бородач лежал на боку, привалившись к переднему колесу. Глаза его были открыты, но смотрели в никуда, на уровне земли. Из-под тела растекалась темная лужа, смешиваясь с грязью и превращаясь в бурое месиво. Пуля вошла в шею – чуть ниже кадыка, пробила сонную артерию и застряла в позвоночнике. Смерть была мгновенной. Бородач даже не понял, что умер. Просто перестал существовать.
Сухой опустил пистолет и выдохнул. Только сейчас он заметил, что в руке у мертвого мужчины зажат старый армейский ПМ – потертый, с затертым до блеска цевьем. Рядом, на земле, валялся охотничий карабин «Сайга», с оптическим прицелом. Неплохой арсенал для случайного лесного прохожего. «Значит, не случайный, – поправил себя Сухой. – Никто из простых людей не умеет так драться».
Он перешагнул через тело и открыл водительскую дверь. В салоне пахло потом, табаком и чем-то сладковатым – освежителем воздуха, висевшим на зеркале. На пассажирском сиденье, вжавшись в спинку и трясясь мелкой дрожью, сидел Гранин. Руки его были подняты вверх, ладони раскрыты, лицо мокрое от пота. Он не выглядел испуганным в привычном смысле, а так, будто его душа уже покинула тело, а осталась только оболочка, действующая на рефлексах.
– Не надо, – прошептал Гранин. – Пожалуйста. Не надо. Я ничего не видел, ничего никому не скажу. Сухой, клянусь. Пожалуйста, не делай этого…
Киллер молча смотрел на него. Пистолет висел в опущенной руке, глушитель смотрел в землю. Он мог выстрелить сейчас – один раз, в голову или в сердце, и дело было бы сделано. Буран получил бы отчет, Сухой – гонорар, и никто бы никогда не узнал, что Александр Гранин умер в грязном УАЗе на лесной дороге, умоляя о пощаде. Просто потом полиция нашла бы два тела, а кто это сделал, зачем? Уголовное дело наверняка бы превратилось в «глухаря».
Но что-то его остановило. Не жалость – это чувство в его сердце давно было выжжено начисто. Не любопытство – он уже получил ответ на вопрос «почему Буран приказал устранить Гранина?». Теперь знал: авторитет опасался. Не стукачества, а чего-то другого, более глубокого и личного, чего Сухой пока не понимал. Но дело было не в этом.
Киллер снова посмотрел на Гранина, на его трясущиеся руки, на дрожащие губы, которые продолжали шептать что-то бессвязное. И впервые за много лет он почувствовал нечто, отдаленно напоминающее усталость. Не физическую – ту, что проходит после нескольких часов сна. А другую, глубинную, когда понимаешь, что еще один труп ничего не изменит. Мир не станет чище или правильнее от того, что этот жалкий, перепуганный человек перестанет дышать.
– Выходи, – сказал Сухой, и голос его прозвучал глухо, будто издалека.
Гранин не сразу понял. Он продолжал сидеть, подняв руки, и трястись. Потом слова дошли до его сознания, и он медленно, ожидая пули или удара, вылез из машины. Ноги его подкосились, и Александр упал на колени прямо в грязь, не переставая держать руки поднятыми.
– Уходи, – сказал Сухой. – Спрячься, заляг на дно. Найди своего брата и поговори с ним насчёт Бурана. Это твой единственный шанс остаться в живых.
– Так они… знакомы? – пролепетал Гранин.
– Узнаешь. Иди по дороге, в ту сторону, – киллер указал направление. – Да, но сначала скажи, кем был этот, – он кивнул в сторону бородача.
– Не знаю, просто подвозил меня…
– Ладно. Всё, уходи.
– Ты не… выстрелишь мне?.. – Гранин поднял на него глаза. В них было недоверие, смешанное с надеждой – коктейль, который Сухой видел уже много раз на лицах людей, получивших отсрочку приговора. Обычно это длилось недолго.
– Быстро, – оборвал его Сухой. – Пока я не передумал.
Гранин вскочил и побежал. Не в лес, откуда пришел, а вдоль дороги, к видневшейся вдали линии электропередач, а там, возможно, к деревне, к людям, к спасению. Он быстро переставлял ноги, спотыкаясь и падая, поднимаясь и снова бежал, пока не скрылся за поворотом.
Сухой остался один возле убитого им человека, возле завязшего в грязи внедорожника. Он прошёл к тому месту, где началась перестрелка. Отыскал и сунул в карман все гильзы, выпущенные из своего пистолета. Потом обыскал тело. Ничего. Раскрыл заднюю дверь машины. Там, среди одежды, валялась небольшая тканевая сумка. Киллер забрал ее с собой, решив посмотреть потом.
Затем он отломал номера на машине, сунул в рюкзак, чтобы выкинуть на обратном пути, – так труднее понять, чья тачка. Подошел к лючку бензобака, раскрыл его. Смастерил нехитрое устройство, затем подпалил зажигалкой и пошел обратно в лес. Нужно было возвращаться к Бурану. Докладывать, что задание выполнено. Гранин мертв. Сгорел в машине. Даже если Тальпа решит проверить эту информацию, то ему станет известно лишь о том, что на затерянной в лесу дороги был обнаружен сгоревший внедорожник с телом внутри. Идентифицировать его пока не удалось...
Шагая обратно, киллер думал о том, что благодаря ему Гранин получил второй шанс. Киллер не знал, правильно ли поступил. Он не умел оценивать поступки в категориях добра и зла. Но впервые за долгие годы, когда шел по темному лесу, где-то глубоко внутри шевельнулось что-то, похожее на гуманность. Тут же задавил это чувство. Волк-одиночка не имеет права на слабость.
Лес молчал. Только дятел все так же стучал по дереву, отбивая свой бесконечный, равнодушный ритм.