Гарсия как член знаменитой коммуны «Весёлые проказники» (“Merry Pranksters”) в течение нескольких лет находился в эпицентре пcихoдeлической культуры. Ещё одним проводником в пcихoдeлию был небезызвестный Оусли Стэнли (Augustus Owsley Stanley III), звукоинженер Grateful Dead, в будущем – создатель легендарной «стены звука», по совместительству подпольный химик, ответственный за изготовление и распространение огромного количества киcлoты.
С такими исходными данными Grateful Dead естественным образом стали одними из главных участников масштабных пcихoдeлических действ. Их вольный, прогрессивный подход к сочинению и музицированию как нельзя лучше подходил для целей, поставленных организаторами вечеринок.
Говоря о современной ему эпохе, о музыке и молодёжном движении, Гарсия полагал, что подлинная суть всего этого – не в разделении на жанры, не в навешивании ярлыков и какой-то классификации, а в отношении участников к живому творчеству и к миру. Если ты разделяешь взгляды, если ты движешься вперёд и реализуешь свою энергию, ты в теме, и не столь важно, чем ты занят и в каком жанре работаешь, потому что новая сцена, новое движение впитывают всё и всему находят своё применение.
«- Каково ваше определение хиппи? Вы так много слышите об этом, и люди пишут об этом…
- Я не уверен, что у меня есть определение. Я бы сказал, что это человек, который включён [turned-on – прим. автора]. И он может быть включён любым способом; как человек, который движется вперед. Возможно, его можно было бы назвать «прогрессивным». Но это движение и творческая энергия в лучшем виде. Это просто лучший способ для людей, принадлежащих к творческому сообществу, взглянуть на вещи.
- Вам нравится термин «пcихoдeлический» в отношении всего этого?
- Возможно, но любой из подобных терминов может подойти, потому что я не думаю, что эта сцена что-то исключает. Я думаю, она скорее инклюзивная, чем эксклюзивная. У каждого свой особый подход к делу и способ его достижения. Наш подход основан на честности и на том, как мы относимся к тому, что делаем».
(Джерри Гарсия, март 1967 года).
Рокеры тех лет, погружённые в столь яркую революционную атмосферу, искали нового звучания, новых мелодий и по-своему тоже стремились к расширению горизонтов (говоря языком Хаксли, к открытию дверей восприятия).
Выступления на подобных мероприятиях перед подобной публикой накладывали свою специфику, помноженную на взгляды и амбиции самих музыкантов. Во-первых, они мыслили музыку как танцевальную – для танцев определённой публики в определённых обстоятельствах. Во-вторых, всё, попадавшее в репертуар (а это были не только песни собственного сочинения, но и чужой материал, иногда казавшийся консервативным при первом приближении), переосмысливалось и трансформировалось в соответствии с окружающей средой. Декларируемое расширение горизонтов проникало в т.ч. в музыку. В-третьих, корни и влияния, о которых сказано выше, никуда не исчезали и давали о себе знать.
«Мы берём идею и развиваем её; нас интересует форма. Мы по-прежнему считаем, что наша функция — это танцевальная группа, и именно это нам нравится делать; нам нравится играть для танцоров. Конечно, мы стараемся делать что-то новое, но не переусердствуем с аранжировкой нашего материала. Я бы сказал, что мы свободно заимствуем всё отовсюду, и у нас нет никаких сомнений в смешивании наших стилей. Вы можете услышать, как в середине какой-нибудь шумной композиции появляется традиционный классический контрапункт…»
(Джерри Гарсия, по материалам газеты “San Francisco Chronicle”, 19 марта 1967 г.).
«ГЛИСОН: Джерри, какую музыку играют Grateful Dead?
ГАРСИЯ: (смех) Громкую! Громкая музыка —танцевальная музыка, для танцев, на танцах.
ГЛИСОН: Откуда она берется, вы пишете все свои песни?
ГАРСИЯ: Нет. Часть из них мы пишем сами.
ЛЕШ: Мы воруем ее из многих мест.
ГАРСИЯ: Да, мы воруем ее из многих мест.
ЛЕШ: Из всех, что я могу найти, если быть точным.
ГАРСИЯ: Мы хитрые воры... воруем из многих мест и переделываем...
ЛЕШ: Что-то вроде эпохи барокко.
ГЛИСОН: У вас есть какие-нибудь особые хранилища музыки, которые вы периодически грабите?
ГАРСИЯ: Старый блюз — новый блюз — музыка джаг-бэндов. Мы начали воровать классические мелодии и джаз — все, что угодно; все, что можем услышать!
(…)
ГЛИСОН: Даже когда вы берете старые мелодии, мелодии со старыми влияниями, вы все равно не звучите как оригиналы, вы звучите как…
ГАРСИА: Нет, потому что эти мелодии – это не мы; мы не пытаемся ничего воссоздать.
ГЛИСОН: Вы их меняете?
ГАРСИА: Свободно… в любой песне может быть много всего из разных источников, но она всегда получается совсем не похожей на оригинал, и вообще ни на что другое.
ГЛИСОН: Вы работаете с электронными инструментами, с разными звуками и устройствами?
ГАРСИЯ: Мы сейчас этим занимаемся больше, чем раньше. В основном мы работаем над улучшением своих инструментов, а электронная музыка — это то, что открываешь для себя, играя на огромной громкости в больших залах, и очень скоро твоя гитара начинает давать обратную связь, и из неё вырывается этот безумный звук, и ты обнаруживаешь, что, правильно поэкспериментировав, ты можешь в определённой степени контролировать его, и это становится частью твоей игры.
(…)
ГЛИСОН: Ты записываешь всё в аранжировках, которые собираешься исполнить?
ГАРСИЯ: Иногда да, иногда нет… если звукозаписывающая компания настаивает.
ГЛИСОН: Вы исполняете их одинаково каждый раз?
ГАРСИА: Не думаю. Есть несколько песен, которые более или менее одинаковы большую часть времени...
ЛЕШ: В целом, можно сказать, в рамках кантри-музыки.
ГАРСИА: Верно, но события внутри них не всегда одинаковы — и нам очень нравится, когда это не так — знаете, когда внезапно происходит что-то новое, и мы вдруг начинаем играть иначе, чем раньше. Это своего рода эволюционный процесс.
ГЛИСОН: Что может этому способствовать в процессе исполнения мелодии?
ГАРСИА: Если играть достаточно долго.
ВЕЙР: Хорошая атмосфера.
ГАРСИА: Да, и хорошая обстановка – много обратной связи от публики, танцы… Игра в больших залах этому способствует».
(Интервью, взятое у группы Ральфом Глисоном, телешоу “The Maze”, 8 апреля 1967 года).
«Мы стараемся никогда не повторять песню дважды за один вечер… Это была наша политика с самого начала, и мы решили не браться за работу, пока не сможем отыграть полный вечер где угодно, пять сетов, десять сетов, сколько угодно сетов, и ничего не повторять. Так что у нас много материала. Иногда происходят такие изменения, когда мы исполняем одну песню чаще, чем другие, потому что нам это нравится, а потом мы, возможно, откладываем ее на время и работаем над другими. Но когда мы выходим на сцену, мы обычно не составляем сеты заранее. У нас обычно просто есть список песен, наш сборник материала, и на сцене мы решаем, что делать, потому что что-то может показаться уместным в данный момент, и мы предпочитаем работать экспромтом, а не по листу бумаги. Поэтому иногда в наших сетах бывают долгие неловкие паузы, когда мы стоим, спорим и иногда доходим до драки.
(…)
Мы хотим превратить нашу музыку в наше шоу. И поскольку мы — это наша музыка, а музыка — это мы, и по сути, это всё мы — это и есть наше шоу. И иногда это действительно шоу – я имею в виду, иногда это действительно выглядит как шоу, потому что иногда мы очень возбуждены и нам хочется поговорить с публикой и немного повеселиться. И в этом случае получается шоу в духе Лас-Вегаса: развлекательное, яркое, оно развивается от одного момента к другому. Но настоящая часть шоу — это середина какой-нибудь песни, которая длится уже двадцать минут, когда музыка становится очень захватывающей, и вот тогда это действительно шоу, потому что в этом вся суть.
(…)
Мы играем для танцев, и люди, идущие на танцы, предполагают, что они там прежде всего для того, чтобы потанцевать, а наша музыка — это танцевальная музыка, и это тот вид развлечения, который не требует, знаете ли, слишком многого; он требует своего рода обратной связи между музыкантами и танцорами».
(Джерри Гарсия, 1966 год).
Середина песни, наступающая на двадцатой минуте её исполнения – это не шутка и не преувеличение. Исследуя пространство в музыке и собственном сознании, не желая повторять песню дважды за один вечер (если она звучит дважды, то должна звучать по-разному), музыканты создавали музыку непосредственно в момент исполнения, импровизируя и развивая заложенное в основе песни.
Появившись с вполне классическим по тем временам материалом (т.е. краткими и ёмкими блюзовыми и рок-н-ролльными композициями), живьём группа не ограничивалась короткими формами и неизбежно шла к длинным монументальным композициям, которые и станут визитной карточкой Grateful Dead. При этом и тот самый классический чужой материал не оставался в стороне и нередко шёл в дело на концертах.
С такими установками и взглядами на музыку Grateful Dead, заключившие контракт с лейблом Warner Bros., во второй половине 1966 года подошли к записи своей первой долгоиграющей пластинки. О том, какой она получилась, речь пойдёт далее…