1965 – 1967 годы стали интереснейшим временем трансформации т.н. классического рока, основанного на джазе, блюзе, ритм-н-блюзе, кантри и иных довольно архаичных жанрах, в его новую ипостась. То, чем рок являлся в первую половину 60х, стремительно устаревало и требовало новых форм и подходов. Причёсанные и опрятные группы, игравшие понятную, выраставшую из классических корней музыку, отодвигались на второй план восходящими рокерами, совершавшими одну музыкальную революцию за другой.
Уроженец Сан-Франциско Джерри Гарсия (Jerome John «Jerry» Garcia), начавший играть на гитаре в конце 50х под влиянием Чака Берри, как и многие его современники, поначалу тоже придерживался форм, уже ставших тогда классическими (рок-н-ролл 50х, блюз, блюграсс, фолк и др.). Тем не менее, выходя на самостоятельную дорогу, он намеревался не воспроизводить придуманное другими людьми, но исследовать пространство музыки и идти на неизведанную территорию.
«– Я записывал выступления в стиле блюграсс и т.п. вместе со своим другом Сэнди Ротманом, который позже играл на гитаре с Биллом Монро – тем, кто изобрел музыку блюграсс; и, знаете, я познакомился со многими музыкантами и играл со многими людьми, и я делал это для своего удовольствия.
– У тебя было своего рода личное путешествие…
– Да, да.
– Как долго ты этим занимался?
– Три месяца, четыре месяца, что-то вроде того. Я имею в виду, собственно путешествие по югу…
– А потом ты вернулся к фолк-музыке?
– Нет, нет, это было скорее в направлении – все эти вещи происходят более или менее одновременно, переплетаясь; я имею в виду, началось с рок-н-ролла, перешло к акустической гитаре, от акустической гитары – к фолк-музыке (под фолк-музыкой я подразумеваю и традиционную музыку, которая есть в этой стране – это кантри, и старинную кантри-музыку двадцатых годов и тому подобное); и вот так я увлекся гитарой, игрой на гитаре пальцами, а оттуда – банджо, игрой на банджо в старинном стиле, а затем – блюграссом в стиле Скраггса. Но, знаете, вы не можете жить в Соединенных Штатах и не слышать всевозможную музыку – вы слышите всевозможную музыку, когда просто переживаете перемены… поэтому ничто из этого не ускользает от вас… Так вот, пока я слушал один вид музыки, я слушал и другие, и всё это влияло на меня. И всё сводится к тому, что это всё музыка, понимаете? Есть всякая музыка – люди на углах улиц играют музыку, повсюду – странные старые скрипачи в автобусных депо и всё такое… такие люди повсюду, так что музыка везде; просто люди играют, создают музыку того или иного рода, люди на заднем крыльце, люди поют в церкви – это всё очень важно, музыка звучит повсюду… Вот почему все эти идиомы, стили и разные миры музыки растворяются, потому что никто не изолирован от всех разных видов музыки; теперь все её слышат.
Так вот, ребята из группы, которые, несомненно, научились играть и обращаться со своими инструментами, слушая рок-н-ролл, кантри, Рэя Чарльза, блюз и тому подобное, исполняют свои песни так же, как Арета Франклин, исполнительница госпела из этой традиции, или как Боб Дилан в Нэшвилле с Джонни Кэшем, и – они действительно смешивают разные стили, и музыка становится всё более разнообразной».
(Джерри Гарсия, лето 1969 года).
«Меня вдохновляет всё – любая музыка, которую я слышу. Я просто играю то, что слышу, что помню и чему учусь по записям, и – я совершенно бесстыдный в этом плане, знаете, ворую у кого угодно».
(Джерри Гарсия, 1966 год).
Первый состав группы, появившейся в конце 1964 года и в итоге получившей название Grateful Dead, включал самого Гарсию (гитара, вокал), Боба Вейра (Bob Weir, гитара, вокал), Рона «Пигпена» МакКернана (Ron "Pigpen" McKernan, клавишные, губная гармоника, вокал), Фила Леша (Phil Lesh, бас, вокал) и Билла Кройцмана (Bill Kreutzmann, ударные).
Каждый участник нёс своё музыкальное прошлое. Билл Кройцман начинал с джаза. Вейр прежде, чем взяться за гитару, пытался осваивать трубу и фортепиано. Пигпен рос в чёрном окружении и, соответственно, впитывал эту музыку и культуру. В свою очередь, детство Леша было связано с классической музыкой – он играл на скрипке и трубе, учился у руководителя симфонического оркестра Боба Хансена. В итоге, когда все эти люди, увлекавшиеся рок-н-роллом, блюзом и модными веяниями 60х, собрались в группу, они привносили в общую музыку свои элементы. При этом они стремились звучать в духе времени и интуитивно шли дальше него, забираясь туда, где никто ещё не был. Всё это порождало творческую синергию и вполне отвечало воззрениям Гарсии на музыку.
Свобода (даже отчасти расслабленность – сообразно эпохе), отсутствие рамок и жанровых ограничений, поиск и эксперимент – пожалуй, так можно охарактеризовать начальный период Grateful Dead. При этом - постоянная работа над музыкой, многочасовые репетиции и, как следствие, профессионализация группы. Впрочем, всё это вырастало не из каких-то там строгости и диктата, а естественным путём, по причине огромной любви всех участников к музыке и своему делу.
«Мы стараемся репетировать каждый день, и тратим на это около шести часов в день… Ну – потому что это единственное, чем мы занимаемся, на самом деле… Мы стараемся делать это как можно лучше и уделяем этому как можно больше времени, но поскольку все мы люди и все друзья, мы не можем заставить это «работать», понимаете – мы не можем сказать: «Окей, сегодня начало, давайте играть, а потом конец». Мы собираемся вместе, и иногда мы можем вообще не играть, мы можем просто сидеть и разговаривать около часа, рассказывать анекдоты или вроде того, а потом немного поиграть и получить какие-то идеи, и это примерно так и работает».
(Джерри Гарсия, 1966 год).
Ещё одним слагаемым, повлиявшим на творчество, стал культурный и социальный контекст, в котором группе выпало существовать в середине 60х. Этот контекст включал расцвет движения хиппи (летом 1967 года состоится знаменитое «лето любви», которое именно в Сан-Франциско достигнет апогея), а также атмосферу, выросшую из опытов немедикаментозного использования киcлoты, популяризированной Кеном Кизи и прочими героями короткой пcихoдeлической эпохи. Препарат с названием из трёх букв просочился за пределы лабораторий, получил массовую популярность и в течение короткого периода не был запрещен. Экспериментаторы, обретавшиеся в Калифорнии (Лос-Анджелес, Сан-Франциско), организовывали знаменитые «киcлoтные тесты», проводили глобальные вечеринки с громкой музыкой, световыми эффектами и массовым погружением в незнаемое. В умопомрачительных интервью тех лет об употреблении веществ (тогда ещё не попавших под запрет) говорилось как о чём-то обыденном – просто как о способе узнать что-то новое о себе и окружающем мире.
Публика на улицах и рок-концертах менялась до неузнаваемости –в том числе и по сравнению с тем, что было ещё совсем недавно. Масштаб происходившего поражал.
«Сотни молодых людей с цветочными гирляндами в волосах и с цветами, нарисованными на руках, ступнях, голенях и лицах, пассивно слушали музыку, разносившуюся по площади и небоскребам. На них были бусы, браслеты и колокольчики, а на футболках красовались различные лозунги, призывающие всех «любить».
Некоторые танцевали, отражаясь в окнах зданий, но в основном они просто стояли, разбрасывая цветы и ленты. Через огромную толпу с перерывами тянулись вереницы барабанщиков с конгами.
«Это самое странное», — заметил один пожилой джентльмен. «Что случилось с истеричными подростками, которые раньше штурмовали концерты Beatles и Rolling Stones?»
(По материалам издания “Montreal Gazette”, 7 августа 1967 года).
«Мы пытаемся создать полноценную среду. К нам приходят ребята в возрасте от 16 до 25 лет», — объяснил Боб Коэн, 29-летний соруководитель Family Dog, агентства по организации мероприятий хиппи на улице Гоф, 639.
Он сказал, что главная задача Family Dog — спонсировать безумные еженедельные танцевальные вечера для подростков в зале Avalon Ballroom в Сан-Франциско, светящиеся балы, которые регулярно привлекают тысячи молодых людей в костюмах из района залива каждую ночь.
(…)
Они начинают выстраиваться в очередь за час до открытия дверей. Они бывают двух типов: хиппи, фрики и дети цветов всего района залива, одетые во все ткани, которые только можно себе представить, украшенные всеми символами мира, выполненными из бисера; и студенты из братств, консервативно одетые в пиджаки и галстуки, с чистыми лицами, которые пришли в основном потанцевать и посмотреть, что происходит.
Сам танцпол залит ультрафиолетовым светом, от которого даже студенты из братств в своих ярко-белых рубашках и с белыми зубами светятся, как зомби.
Огромный проекционный экран скрывает три стены из четырех. Он покрыт кровью… нет, подождите, мёдом… нет, подождите, маслом, чернилами и алкоголем — всеми вибрирующими ингредиентами жидкого светового шоу, которым управляют шесть человек из кабины наверху с помощью вращающихся стеклянных тарелок.
Все синхронизировано с музыкой, светом, слайдами, абстрактными фильмами, танцорами, даже безумным кукольным представлением в ультрафиолете возле закусочной наверху.
В одном углу танцпола стробоскопический прожектор превращает хихикающих хиппи в судорожных немых актеров. Они подбрасывают воздушный шар в воздух и наблюдают, как он дергается и ведет себя странно. Стробоскоп атакует их периферийное зрение, и вскоре вся комната мечется влево-вправо-влево. Больше ничто не имеет опоры.
В другой зоне ребятишки играют с флуоресцентными игрушками: флуоресцентным мячом, лодкой и резиновым слоном. Мимо проносится ярко-оранжевый картинг. В окружении танцоров, танцующих по кругу, кто-то в матросском костюме рисует флуоресцентными мелками. Он наносит мелом рисунки на пол, затем на руки, потом на лицо и волосы, и, наконец, на всю обувь и одежду.
Это не Авалон; это фантастическая, возбужденная колыбель супердетей. В своём роде это Хейт-Эшбери и весь мир хиппи.
Здесь возникают два вопроса. Первый: когда закончится танец? И второй: когда (и если) он закончится, кто разбудит детей и отправит их домой и в больницы?
Возможно, это неправильный подход. В Авалоне танцор танцует один. Он прыгает, смеется и размахивает флуоресцентным тамбурином. Когда его спросили, почему он танцует один, человек с тамбурином крикнул:
«Я не один. Я танцую со всеми, я танцую с каждым. Думай позитивно, чувак».
(Dave Felton, издание “Los Angeles Times”, 13 апреля 1967 года).