***
***
После школы Маша долго не думала, куда податься. В город не тянуло, в институт тем более. А вот вставать затемно и идти на ферму — это пожалуйста.
Сначала её поставили на птичник.
- Птицы — они глупые, но весёлые, - сказал бригадир.
Маша быстро нашла с ними общий язык.
— Ну-ка, брысь отсюда! — кричала она на петуха, который норовил клюнуть ее напарницу Зойку. — Ты чего расхулиганился? Курам своим характер показывай, а не на людей кидайся.
Петух грозно нахохлился, но, встретив Машин взгляд, почему-то передумал нападать и молча отошёл в сторону. Зойка потом весь день ходила и удивлялась:
— Маша, а чего он тебя испугался? Ты ж его не гоняла даже.
— А я ему просто сказала, попросила не трогать, может, понял.
На птичнике у неё всё быстро пришло в порядок. Куры неслись как по расписанию, цыплята не болели, даже индюки, эти вечно недовольные создания, перестали драться и ходили за Машей строем, как солдаты на параде.
— Гляньте, — смеялись бабы, — Машка наша с птицами церемонится, а они её слушаются. Меня вон индюк вчера так тяпнул, что до сих пор синяк.
— А ты его корми нормально, вот и не будет лягаться, — парировала Маша.
Потом, когда подросла и окрепла, её перевели в коровник. Доярка — работа тяжёлая, ответственная, не каждый мужик справится, не то, что девчонка. Но Маша справлялась.
И как справлялась!
Коровы у неё стояли чистые-пречистые, будто их скоблили каждый час. Шерсть блестела, хвосты расчёсанные, бока лоснились. Вымя — хоть на выставку вези. Сытые, довольные, мычат ласково, когда Маша подходит, и даже языком норовили лизнуть, как собаки.
— Бурёнка, стоять, — командовала Маша, и корова, которая ещё минуту назад норовила боднуть соседку, вдруг замирала и покорно ждала, пока её начнут доить.
— Ты её заговорила, что ли? — спросила однажды Тося, доярка с вечно недовольным лицом. — Почему твои стоят смирно, а мои вон как скачут, еще и некоторые хвостом хлестнуть норовят?
Маша пожала плечами:
— Может, потому что я их не бью, не кричу на них?
Тося обиделась, но промолчала.
Надои у Маши росли как на дрожжах. Если другие доярки еле-еле выбивали литров по десять с коровы, то у Маши запросто выходило все пятнадцать, а то и больше. Молоко было жирное, сладкое, хоть пить, хоть масло сбивать.
Председатель колхоза, дядька Егор, только головой качал:
— Маша, ты секрет какой знаешь? Поделилась бы, а то наши доярки вон, еле ползают, а ты за полсмены управляешься.
— Секрет простой, — улыбалась Маша. — Корову надо любить. И не только доить, но и чистить, и гладить, и разговаривать с ней. А если на неё кричать да шваброй махать, никакого молока не будет.
— Так я ж не ору, — обижался дядька Егор. – Да и шваброй только замахнулся на Чернушку, но не трогал, она же вообще расхулиганилась.
— Я не про вас, я так… фигурально выразилась.
В этот момент они оглянулись на шум: Тося в этот момент как раз пыталась загнать свою корову в стойло с помощью громких криков и мокрой тряпки.
Корова, кстати, не слушалась. Она упиралась, мотала головой, норовила лягнуть Тосю и вообще вела себя так, будто участвовала в корриде.
— Ах ты, паршивка, — орала Тося, размахивая тряпкой. — Сейчас я тебя!
— Тося, — спокойно сказала Маша, подходя к ней. — Отойди.
— Чего? — Тося вытаращилась на неё.
— Отойди, говорю, сейчас посмотрим, в чём дело.
Она подошла к корове, положила руку на лоб, что-то тихо сказала, погладила ее. Корова вздохнула, перестала брыкаться и послушно пошла в стойло.
— Всё, она просто испугалась. Ты на неё кричала, Пеструшка и занервничала. А ты бы её погладила, корочку хлеба дала, коровка сама бы за тобой пошла.
Тося побагровела.
— Хлебушек? — зашипела она. — У меня только на детей хлеба хватает.
— Ну, тогда хотя бы не кричи, — посоветовала Маша и пошла к своим бурёнкам.
Но Тоська не унималась. Как только Маша отходила, она принималась шипеть в сторону других доярок:
— Волшебством пользуется, точно вам говорю, колдует. Не может обычный человек так с животиной ладить. Вы посмотрите: у неё куры строем ходят, утки гуськом, даже индюки эти вредные, и те слушаются. А коровы? Она слово скажет, а они замирают. Чистая магия!
— Ты бы меньше языком болтала, — оборвал её дядька Михаил, который как раз зашёл в коровник. — Да лишний раз почистила бы у коров, и покормила бы их нормально. Машка вон, даже промывает все стойла, помимо того, что сама чистит. И корма им задаёт не абы как, а по науке. У своих ты и вымя через раз протираешь. Хоть гони тебя отсюда.
Тося покраснела, открыла рот, чтобы возразить, но дядька Михаил уже отвернулся и пошёл к Маше.
— Машенька, разрешили мне у тебя немного молочка для больной жены взять, говорят, у тебя самое лучшее.
— Берите, дядька Миша, — Маша подставила бидон. — Я специально для вас отдельно подоила. Это от Зорьки, она у меня самое жирное и вкусное даёт.
Михаил покряхтел довольно, взял бидон и пошёл к выходу, бросив на прощание Тосе:
— И нечего на людей наговаривать. Работать надо, а не языком чесать.
Тося обиженно засопела, но спорить с дядькой Михаилом никто не решался, мужик он был серьёзный, авторитетный, в колхозе его уважали. А вот жена у него сильно болела, думали, что и не жилец, но молоко от Маши, да травы от нее же помогали.
Так Маша и работала: спокойно, без суеты, просто делала своё дело хорошо, с душой, с любовью, а животные это чувствуют, они же не глупее людей. К ним с лаской — они лаской.
Маша эту простую истину усвоила давно и не уставала повторять другим, но другие, как назло, не слушали. Или слушали, но забывали, а потом удивлялись: почему у Маши всё получается, а у них нет?
— Секрет, говорите? — усмехалась Маша, когда её в очередной раз спрашивали. — Нет никакого секрета, просто надо любить то, что делаешь и не лениться.
— А как же волшебство? — не унималась Тося.
— Какое волшебство? — Маша удивлённо подняла брови. — Ты вчера ведро с молоком уронила, сама же и убирала. Я тебя что, заколдовала, что ли?
Бабы засмеялись. Тося побагровела, но нашлась:
— А то, что у тебя коровы слушаются, а у меня — как оглашенные! Это что, не колдовство?
— А ты попробуй ласковой быть, — спокойно ответила Маша. — Неделю будь ласковой, не кричи и не бей их, только корми, пои, чисти и разговаривай. Посмотрим, что будет.
— Да ну тебя, — Тося махнула рукой и ушла, обиженно сопя.
Но через неделю подошла к Маше, когда та раздавала корм.
— Маша, — сказала она, отводя глаза. — А можно… ну, научишь? Как с ними… правильно?
— Можно, приходи завтра пораньше, покажу.
Тося пришла, и ещё раз пришла. А через месяц уже не орала на коров, и надои у неё поползли вверх. Правда, до Машиных было далеко, но Тося не жаловалась, и по деревне больше не ходила со злобным шёпотом.
— Молодец, — сказал дядька Михаил, когда услышал об этом. — Нашла подход к человеку.
— А я и не спорю, — усмехнулась Маша. — Только коровы честнее, с ними проще.
Дядька Михаил хмыкнул, покрутил головой и ушёл в правление, отчитываться перед районным начальством. А Маша осталась в коровнике, среди своих бурёнок, которые мычали тихо, ласково, и тёрлись мордами о её плечи, будто благодарили за заботу.
Коровы согласно замычали. И, кажется, даже улыбнулись, по коровьи, конечно.