Когда они проходили мимо старой церкви, Анне вдруг вспомнилась Нюрка. С чего она ей в голову пришла девушка понять не могла. Но почему-то стало жалко ее до слез. Может быть от того, что сама счастливая в этот момент, Анна хотела, чтоб и другие были счастливы, даже несчастная Нюрка в своем непонятном остальным людям мире.
Анна повернулась к Пашке, хотела что-то сказать. Она и не заметила, как из за сугроба выскочила Нюрка, словно поджидала их. В своем рваном платке, в огромных валенках, в полушубке. Она запрыгала на месте, захлопала в ладоши, рассмеялась.
- Голубки! Гули-гули-гули! - бормотала она и смеялась своим необычным смехом.
Пришлось остановиться. Анна достала из кармана карамельку, протянула Нюрке. Та обрадовалась еще больше, схватила конфетку, как дикий зверек, прижала ее к себе, снова рассмеялась и убежала
Анна и Пашка переглянулись. Им было и смешно, и грустно, и немного стыдно за то, что эта странная, блаженная женщина радуется за них больше, чем кто-либо в деревне. Они стояли и смотрели, как Нюрка мелко перебирая ногами, оставляет за собой цепочку следов.
Подходя к колодцу, Анна невольно замедлила шаг. Возле колодца, как всегда по вечерам, собрались бабы. Не то чтобы воды набрать, а так, поговорить, заодно и водички на утро запасти.
Пашка догадался сразу, чего испугалась девушка
- Не бойся. Пусть глядят. Мы ведь с тобой не воруем. Все равно уже вся деревня знает. Это же Ветлянка. Здесь все про всех знают.
Они прошли мимо женщин, поздоровались, и зашагали дальше, как ни в чем не бывало. Хотя Анне казалось, что у нее все поджилки трясутся.
- Глянь-ка, - шепнула Матрена Марье. - Зыков-то с учительницей. Идут, не скрываются. Не бояться, значит.
- А чего им бояться - ответила Марья, тоже шепотом. - Парню давно жениться пора. А он все с мамкой. Ни одна девка к нему не подходила, Клавдии боялись. А эта не побоялась. Молодец.
- Красивая пара, видная, - вздохнула тетка Груня. - Бог даст, детки у них красивые будут. Только бы сладилось у них, Клавдия бы не помешала.
Бабы переглянулись. В глазах у кого-то мелькнуло уважение, у кого-то любопытство, у кого-то страх.
- Война будет,- сказала Марья..
Бабы помолчали, глядя вслед удаляющейся паре. Пашка обернулся, будто почувствовал, что о них говорят, и бабы поспешно отвернулись, делая вид, что заняты ведрами.
А в избе Зыковых Клавдия сидела у окна и смотрела на улицу. Она ждала сына. Она давно уже припасла все к ужину, сама села напротив пустого стула и ждала. Парень придет, а у нее все готово. Только чугун из печи достать.
Когда Пашка вошел с сияющими глазами Клавдия даже виду не подала, как она переживала..
- Садись, - показала рукой на стул. - Оголодал, чай. Сейчас похлебки налью.
Пашка сел, взял ложку, но есть не стал. Посмотрел на мать долгим, серьезным взглядом.
- Мам, - сказал он. - Я сегодня Анну Дмитриевну с работы провожал. И я хочу, чтобы ты знала. Я буду с ней встречаться. И ничего ты с этим не сделаешь.
Клавдия молчала. Долго. Так долго, что Пашка начал нервничать, он ожидал крика, скандала, битья посуды. Но мать молчала. И это молчание было страшнее любых криков.
- Ладно, - ответила она наконец. - Встречайся. Я не запрещаю.
Пашка вытаращил глаза. Он не верил своим ушам.
- Как ладно? - переспросил он. - Ты же против была.
- Я всегда хотела тебе добра, - перебила Клавдия, и голос ее был мягким, почти ласковым, - Ты вырос. Ты мужчина. Тебе решать. Если ты выбрал ее, значит, так надо.
- Мам, - Пашка не знал, что сказать. Он готовился к бою, а получил неожиданную капитуляцию.
- Ешь, - повторила Клавдия. - Остынет все.
Пашка взял ложку, начал есть, но аппетита не было. Он все ждал подвоха. Знал мать, она не сдавалась просто так. Если она сказала ладно, значит, задумала что-то. Но что, он не понимал.
Клавдия смотрела на сына, и в голове ее созревал план. Тот самый, который пришел к ней под утро. Тонкий, как лезвие бритвы. Она не будет запрещать. Не будет кричать. Не будет скандалить. Она сделает по-другому. Она подпустит Анну поближе. Покажет, что смирилась. Будет улыбаться, привечать, приглашать в гости. А потом, когда училка поверит, что все хорошо, когда расслабится, нанесет удар.
Она придумала, как это сделать. Через Пашкино сердце. Через его любовь к матери. Она будет плакать по ночам так, чтобы он слышал. Будет жаловаться на здоровье, на старость, на одиночество.. Будет давить на жалость, на чувство долга, на то, что он, единственный ее сын, единственная опора.
Она притворится, что болеет. Будет стонать и охать по ночам. Будет требовать, чтоб за ней ухаживали. Она сделает жизнь молодых невыносимой. Ее воспаленный мозг уже придумывал десятки способов, как она будет изводить сноху. В своей больной любви Клавдия не задумывалась о том, что страдать от ее козней будет не только учительница, но и ее сын.
- Ты сильная, городская, - думала Клавдия, глядя на сына, который ел остывшую похлебку и не поднимал глаз.- Но я сильнее. Я за свою кровь глотку перегрызу. И ты отступишь. Уедешь. А он останется. Со мной. Навсегда. Нам с ним больше никто не нужен.
- Я спать, - сказала она, переделав после ужина вечерние дела. - Ты тоже ложись. Завтра рано вставать.
Клавдия ушла в свою каморку, легла, укрылась одеялом. В темноте она улыбалась той же страшной, спокойной улыбкой. Она знала, что победа будет за ней. Не сразу. Но будет. Потому что она мать. А мать не проигрывает.
Пашка погасил лампу, но спать не ложился. Так и сидел за столом Озадаченный и встревоженный. Он знал свою мать, понимал, что она что то задумала.
Время шло своим чередом. День за днем. После январских морозов налетели февральские метели. Опять перемело все дороги, Опять Ветлянка оказалась отрезанной от райцентра. Даже в клубе жизнь замерла. Фильмы из района не привозили. Танцы всем уже надоели. Но Пашка с Анной совсем не замечали этого.
Он почти каждый вечер приходил в школу. Иногда приходилось поджидать Анну, она занималась с отстающими учениками, а Пашка сидел на задней парте, чтоб не мешаться и читал какую-нибудь книгу из библиотеки. Он с детства любил читать. Особенно про путешествия, про животных, про войну. Анна даже удивлялась порой, откуда он столько много знает. Как-то даже спросила его об этом.
Пашка улыбнулся.
- Ты что, думаешь я уж совсем безграмотный. Семилетку закончил без троек. Я бы и дальше пошел учиться, да мать не отпустила. Заголосила, что я ее тут одну брошу. Так и не пошел никуда. Потом в армию забрали. А перед армией в районе в МТСе на тракториста выучился. Пришлось матери соврать, что в военкомате заставили. Так бы не отпустила. А против военкомата не пошла, побоялась. А я-то больше боялся, вдруг она узнает, что соврал ей, вот будет нервотрепка то.
Пашка вдруг понизил голос, почти зашептал. У матери , после того, как отец их бросил, с головой что-то не в порядке стало. Раньше то она заговаривалась бывало. Потом вроде перестала. Только все время боится, что он, как и отец, ее бросит, оставит одну. Ей бы по делу-то в больницу к врачам надо, да разве она поедет. Вот и терпит он все ее выходки. Мать ведь.
После его исповеди, Анна поняла, почему Клавдия так против нее настроена. Да и не только против нее. Она же сына своего от всех девчат оберегает. Боится. Только от этих мыслей девушке легче не стало.
Клавдия же вела свою игру умело, как заправский шахматист. Она не запрещала, не скандалила, не лезла с кулаками. Она стала другой. Мягкой. Внимательной. Когда Пашка собирался к Анне, она вздыхала, но негромко, украдкой. Когда он возвращался, встречала с ужином, расспрашивала, как дела, без прежнего яда. Пашка насторожился сначала, но мать вела себя так ровно, что он начал верить, что она смирилась
Анна тоже заметила перемены. Клавдия при встрече стала здороваться, сухо, сквозь зубы, но здороваться. Только это здорованье спокойствия не придавало. Из головы не шел рассказ Паши о том, что у Клавдии с головой не в порядке. От этих мыслей становилось страшно. Но другой страх был еще сильнее. Анна понимала, что Пашка прочно поселился в ее сердце. И она даже мысли не допускала, чтобы с ним расстаться.