Лет до двенадцати я думала, что Вогул это имя. Все звали его Вогул, Вогулка. Иногда Петрович. По имени–отчеству получалось Вогул Петрович.
Однажды (я училась тогда в пятом классе), мы готовились на День Советской Армии поздравлять ветеранов Великой Отечественной войны. Читая список ветеранов, среди других прочла я незнакомоеимя: Ефим Петрович Пронин. Как так вышло, что я такого не знаю? Оказалось, это Вогул.
Я часто бегала к Вогулу за серкой – так называли у нас жвачку, варенную из березовой коры. Серку можно было обменять за яичко или купить за пять копеек. Свежие аппетитные комочки серки лежали у Вогула в чугунке, залитые холодной водой. Я обожала жевать тягучую, чуть смолянистую серку. На вкус приятную, сладкую – в том значении, в каком называем мы сладкой колодезную воду.
Однажды, мне тогда только исполнилось пять лет, соскучившись дома, я побежала к ближней березовой роще, где любила играть, и увидела там вогула. Шишковатыми, изработанными пальцами он обдирал кору – бережно, не сплошняком, чтобы не погубить дерево.
– Вогулка, кору дерешь?
Вогул повернулся ко мне.
– Деру, дефка.
Лицо Вогула было рябым от светотеней, круглые пятнышки света покрывали рукава старенького висящего на нем пиджака и коричневые кисти рук, он весь был пятнистый как рысь, и зеленовато-карие глаза, из узких прорезей смотрели по-рысиному. Только голос был простым и мягким.
Я принялась помогать ему, Вогул улыбался, кидая бересту в мешок и когда мешок наполнился, сказал:
– Пошли, Дусик, посмотришь, как я серку варганю.
Вы читаете продолжение. Начало здесь
Мы пришли во двор вогулиной избы. Воградестоял круглый шалаш, крытый берестой, по сути, летняя юрта. В юрте стояла лавка, застеленная старым стеганым одеялом, второе байковое лежало на полу, должно быть вместо ковра. В левом углу на полу собрана в кружок посуда: стакан, металлическая кружка, закопченый чайник. Вогул вытащил из юрты два больших чугуна и понес их к верстаку, приделанному к стенке сарайки. Мы вытряхнули из мешка бересту, Вогул укладывал ее на верстак и резал на куски. Я вертелась рядом.
– Научисся, сама буш серку варганить, – весело говорил вогул, закладывая кору в чугун с дырявым дном. Потом понес его к середине двора, где была прикрыта металлической крышкой яма для костра. Она была не широкой, но довольно глубокой. В ней стоял заранее приготовленный чугун с холодной водой. Вогул водрузилна негочугунок с берестой и сказал мне:
– Теперь, дефка, тащи щепу.
Я понеслась в сарайку, где в углу лежала щепа. Сазартом хватала и таскала щепу, так усердствовала, что сильно занозила палец. (Помню, как потом дома мама выковыривала мне злостную занозу булавкой). Мы обложили чугунок щепками. Вогул поджег ее, разгорелся костер, объявший светло-оранжевыми языками бока чугунка. Время от времени Вогул снимал крышку, глядел, как идет дело. Поначалу светлая береста скрутилась от жара, потом томясь и варясь на огне, покоричнивела, и наконец,сделалась жидкостью, темной, как смола, какой смолят лодки. Она стала быстро загустевать. Через дырявое днокоричневые сгустки падали в чугун с холодной водой.
– Дусик! – услышала я крик тетки Марины, соседки Вогула, – тебя мать обыскалась. Домой зовет.
Я притаилась.
– Иди, дефка, – сказал Вогул. – Я тебе серку принесу, как остынет.
Вечером он принес мне серку в большой алюминевой кружке – целых пять комочков. Они лежали под водой в светлом обрамлении алюминия.
Мать усадила Вогула Петровича за стол, отрезала пирога с капустой, налила молока.
– Поешь, поешь.
Он уселся, ел аккуратно, медленно, ни одной крошечки не упало на стол.
Вогул жил в избе родителей один, семью не завел. Близких друзей тоже. Река да лес были его друзьями.
Он ловил на Кулунде рыбу, ставил мордушки. Возвращаясь с реки мимо нашего дома, заходил, по-детски хвастался. показывал улов.
– Наловил сёдня рыбицы, наловил!
Обязательно оставлял матери рыбицы на жареху, а она потом отправляла меня к вогулу с пирогом или сырниками или с баночкой варенца.
Все лето я помогала Вогулу заготавливать березовую кору, хвостиком бегала за ним.
Относился он ко мне уважительно. Говорил:
– Ушлая ты дефка, Дусик.
Однажды я спросила, почему он совсем один. Где его мамка и папка, и жена с ребятишками.
– Были и матка и тятя. А как же! Братка был и четыре сестрицы, да все умерли.
И он рассказал мне. В 1931 году в Сибири начался голод, не осталось вообще никаких продуктов, ни картофелины даже, ни редьки, ничего съестного, про хлеб и говорить нечего. Как Вогул мне не объяснял, я так и не поняла, куда ж девалась вся еда: картошка, например, она же гектарами у нас растет, по двадцати на кусту; репка, горох, и фасоль, и огурцы? Куда они подевались? А помидоры? Они правда не успевали созреть, их снимали почти зелеными, сыпали на подоконники дозревать, а мы с братом клали их в валенки для дозрева. Почему не было молока, куда подевались двухведерные коровы? Поросята, курицы?
– Не было ничего. – отвечал вогул.
Когда наступила зима, семья вогульская совсем оголодала. Отец и мать всю скудную добычу отдавали детям, сами не ели и истощившись умерли. Потом умерли старшие дети, по примеру родителей отдавая все младшим. И так младшие – пятилетняя Таня и десятилетний Фима выжили. Голод затух, Фима с одиннадцати лет стал работать в колхозе и вырастил сестренку. В 1942 году ушел на фронт. Вернулся в июле 1945. Он остался жив на войне, а сестра в войну померла.
В студенческие годы, будучи далеко от своей деревни, я очень скучала по ней. Вспоминая моего Вогула, Ефима Петровича Пронина, стала искать информацию, что это такое – вогул и нашла. Вогулы – народность, почти исчезнувшая. По своему этнографическому типу они относились к древним угорским племенам. Я прочла, что вогулы были первым инородческим племенем, с которым русские столкнулись при своем движении на восток к великой Перми. Племя сильное и воинственное. Тут я представила нашего вогула: небольшого роста, худого, узенького как подростка, в старой, ветхой одежде, всегда ему просторной, с голосом мягким и кротким. Только рысьи глаза гордые, зоркие, словно выслеживающие что-то, могли служить доказательством, что предки его были стойкими воинами. Вогулы долго были полуоседлым племенем. Сильные звероловы. Но еще их обзывали «брусничниками», никто не заготавливал столько ягоды, как они, умея хранить ее весь год.
В пятнадцатом веке вогулы все еще язычники, страшные враги зырян, уже обращенных в христианство, беспокойные, коварные соседи первых русских поселенцев на Урале..
Противостояние их было долгим и упорным. Даже после покорения Сибири Ермаком вогулы продолжали бунтовать. Стрела с изображением злых духов, – обычный призыв к восстанию, не раз облетала вогульския стойбища. В конце концов их, конечно, укротили. Один автор второй половины девятнадцатом века пишет, что недостаток характера вогулов – леность и неряшливость. Я же думаю это была не лень, а наступившее в результате поражения в долгой борьбе безразличие, общая депрессия народа. В некоторых местностях вогулы обрусели, даже потеряли свой племенной тип. Они были обращены в христианство, но и после Святого крещения многие оставались тайными язычниками, прятали идолов где-нибудь в глухой лесной чаще и приносили им жертвы. Вера вогульская в чем-то была по-детски наивной. Принося жертву, вогул не только рассчитывал на взаимную услугу своего божка, но торговался с ним: «Если убью трех соболей, тебе, божок, одного». В случае неудачи, разозлившись, охотник мог наказать идола за плохую службу и выкинуть вон.
В избушке моего вогула, Ефима Петровича Пронина, видела я на полочке над топчаном деревянную фигурку идола, он был похож на спеленутое дитя, но с ликом старика – грозного, с длинной бородой. Дерево, из которого его выстругали покрылось темной коркой и копотью. Кто знает сколько веков из рода в род вогулы передавали ее. Не думаю, что мой вогул принимал идола за бога, скорее держал его как память о своих предках.
Окончание здесь
Tags: Проза Project: Moloko Author: Орлова-Маркграф Нина
Книга автора здесь