Неподалеку от нашего дома было место, называемое Увал, высокий отвесный берег Кулунды, ярко-рыжий, глинный, весь испещренный гнездами стрижей и ласточек. Мальчишки лазили по увалу, зорили гнезда, скатывались вниз вместе с обвалившейся глиной. Справа от Увала берег высокий, но пологий, по нему сбегала вниз тропка, к речке, к мосткам. На мостках летом мыли посуду, начищали песком сковородки, кружки, ковшики, полоскали белье. Воды в домах не было, носили ее в ведрах из реки. Река в этом месте была не глубокой. Здесь купалась летом малышня. Весной после разлива, когда вода была еще ледяной, Вогул Петрович, босой, засучив брючины и подняв рубаху, переходил реку, лазил по старицам, ловил рыбу, выплеснувшуюся в них вместе с полой водой. На обратном пути он обязательно заходил к тетке Елене Важовой и давал рыбицы, вся деревня знала, что он ей носит рыбы за бесплатно, и избенку за так чинит, и дрова колет на зиму, и помогает каждую осень копать картошку. Он был другом одного из сыновей тетки Елены; в 1942 году их вместе забрали на войну и воевали они вместе, не расставаясь. Сын тетки Елены Важовой погиб в 1944 году на глазах Вогула.
Наверное, ей было не больше шестидесяти, но она казалась мне престарой старухой, костлявой с пригнутыми плечами, будто несла на них бесконечную тяжесть, от которой никто не сможет ее избавить. Прозывалась она у нас Граммофонихой. Голос у Граммофонихи был пронзительным до визга, она легко вспыхивала и затевала ссору с деревенскими женщинами. Была главным разносчиком новостей в деревне. Всегда ходила в черном. Все знала, что Граммофониха в «травуре» с самой войны и что она сделалась чуток «того». Большие бледные навыкате глаза ее полыхали неспокойным пламенем, которое, казалось, снедало ее саму, так была она худа и желта. Со страстью, как одержимая, выведывала, что творится в других семьях, и придя в сельпо или с ведрами на речку, или к выгону, где собирались бабы складно и с подробностями рассказывала, что узнавала.
– Как по книжке чешет, – говорили бабы, не в силах оторваться от граммофонихиного рассказа.
Вы читаете окончание. Начало здесь
Но тут же некоторое подозрительное беспокойство выражалось на их лицах, потому что каждая знала, что когда-никогда и ей придется фигурировать в ярком и складном рассказе Гаммофонихи. Ясно помню тот ножевым шрамом оставшийся в моем сердце день, когда в Кулунде утонул мой троюродный братик и лучший друг семилетний Шурик. (Об этом у меня есть рассказ «Плакальщица Нюся»). Шурик долго не могли найти. Парни уже второй час ныряли с перил моста. Обшаривали дно. Вся деревня собралась на мосту. И вот к перилам протолкнулась через толпу худая юркая женщина в черном штапельном платье и в черном платке,
– Всех ли оповестила, Граммофониха? – насмешливо спросила почтальонша тетя Шура Пырьева, которая как узнала про Шурика, в слезах прибежала на мост прямо с почтальонской сумкой – небось и на Арап сбегала?
Арапом назывался отстоящий на несколько километров от деревни хуторок.
– А толи я как ты, – беря самую самых высокую ноту, запищала Граммофониха, – черепаха черепахой. Пока до Арапа письмо донесешь, у него борода вырастет.
– Замолчите, замолчите! – с досадой утихомиривала их бабушка Марина Сбруева. – Бога побойтесь! Нашли время!
И женщины послушно умолкли. Отчего-то мне стало жалко ее в тот день. Никто не любил и не уважал ее, никто не дружил с ней, никому она не была товаркой.
Как-то зимой сидела я за столом у окна (я училась тогда уже в шестом классе), делала домашнее задание. Вижу: идет по еле протоптанной после бурана тропе Граммофониха, воду с речки на коромысле несет. Ведра с водой к земле ее пригибают, с трудом на горку поднимается. Остановилась как раз около нас, коромысло сняла и стоит, отдыхает. Я накинула пальто, платок на голову и выскочила на улицу.
– Давайте помогу, тетка Елена.
– Спасибо милок, не тяжело тебе будет?
– Нет, я сильная. Я даже Ваньку Кобер на лыжах обогнала, а он меня на три года старше.
Я поддела ведра на коромысла и понесла к дому Граммофонихи. У двора она опередила меня, поднялась на ступеньку всю в наледи и распахнула дверь в сени. В сенях у боковой стены стояла почти выбранная поленница березовых дров, в углу лежала свежерубка – сырые розоватые на спиле чурбачки.
Я, сняв с коромысла ведра, одно понесла в избу. Другое понесла сама Граммофониха. Вошли в избу, поставили ведра и обе сели на лавку, которая стояла справа от двери.
– Тепло у тебя, тетка Елена, хорошо топишь, – сказала я.
– В горницу я, дочка, мало захожу и редко топлю, дров на голланку не трачу. А печь хорошо топлю. По два беремя стапливаю.
Я с любопытством оглядывал прихожую. Дом был не так уж мал, как казалось мне раньше. Прихожая вон какая просторная. Напротив кровати стояла русская печь, впереди, в пространстве между окон – деревянный не крашенный стол. В Красном углу помещалась божница, укрытая занавеской. Поздней я узнала, что за занавеской на полочке стояла старинная в окладе икона, венчальная, как сказала тетка Елена, ее окружали несколько тоненьких, бумажных по бокам. Широкий простенок над столом был увешан фотографиями и портретами. Я уткнулась в них взглядом.
Вверху висела фотография в бумажной рамке. На ней красивая большеглазая женщина с тонкими чертами лица, со светлыми вьющимися волосами в белом платье, рядом видный мужчина в костюме. И как не изменилась тетка Елена, я все же поняла, что эта она со своим мужем только очень давно, в молодости. Под фотографией – три юношеских портрета, двое из них в военной форме.
– На сыновей моих смотришь?
Она подошла к простенку, у которого стоял стол и стала показывать:
– Это мой первенький, Артемий. Здеся он лейтенант. До войны в Педучилище в Камень поступил, не успел закончить. Головастый, но дюже шубутной он у меня был.
Она улыбнулась. Погладила ласково фотографию.
– И с юморком. Да такой влюбчивый! То с одной начнет, то с другой. Но быстро все разлаживалось. Я ему говорю: Тема! Ты все на одни и те же грабли наступашь.
А он:
– Эх, мама! Чему бы грабли ни учили, а сердце верит в чудеса.
Она обратилась к другому портрету.
– Вотнаш Андрейка. Охотничать любил. Уток Андрей, бывало, приносил: весь мокрый придёт, усталый, и утками обвешан. Все в деревне, бывало, хвалили сына за это его умение, а я говорила: «Смотри, Андрей, где ружье да уда, там беда». В сорок втором призвали, и он мне написал, что видно судьба его такая – жить и умереть с ружьем в обнимку.
– А тута младшенький наш, Алексаша, все с железками возился. На инженера хотел выучиться.
Внизу, под двумя портретами висела увеличенная фотография подростка. Стоит на ступеньке огромного трактора с деревянной кабиной, этаких я никогда не видела. В рубахе с косым воротом, широких штанах, в кепке, из которой пробивается светлый чуб.
– У Саньки с детства были руки золотые. Плотничал с отцом. Он как-то деревянную кровать для кота смастерил. Спинка полукругом, на ней узоры из деревянных реечек выложил, гвоздочками набил. А на боковинах сердечки вырубил, ровненько таково обтесал. А я возьми да матрасик коту сшей. Так он, Мартын наш, очень любил на ней спать.
Тетка Елена гладит рукой и этот портрет.
– Фотокарточка довоенная совсем плохая была. А мне она шибко нравилась. Как-то приежал фотограф из Тюменцева. Я к нему. Взял. Попробую, говорит. И вон какой портрет изготовил. Дай Бог здоровья.
Граммофониха отошла, села на кровать, опустив руки, сгребла пальцами цветы самошвейного покрывала.
– Всех на войне убили. Да разве только у меня? Вон Фрося Ершова семь похоронок за войну получила.
– Как семь? А где эта Фрося? У Ершовых нет Фроси.
– Померла Фрося, еще в пятьдесят седьмом. Ушла к своим сыновьям.
Война с фашистами мне казалась делом очень давним, как события в учебнике по истории, где во все века во всех распрях и войнах убивали, убивали…
Я присела с теткой Еленой рядом на кровать.
– Ты моя внука,– сказала она тихо, совсем не тем вздорным режущим пилорамным голосом, какой был у нее при ссоре с бабами.
– Тетя Елена, завтра я тебе еще воды принесу. И наледь с крыльца счишу.
– За день-то я поди два ведра не выпью, – засмеялась тетка Елена. Я впервые видела ее смеющейся.
Так началось мое близкое знакомство с Граммофонихой. Она стала называть меня «внука», что означало внучка. Три раза в неделю приносила я ей на коромыслах воду, бывало и по два раза ходила, когда нужна была вода для стирки. Она усаживала меня, угощала чаем, с сушеными ягодами, кормила картошкой с груздями. Суп у нее был всегда без мяса или грибной или кулеш с картошкой и пшеном. Ни сахара, ни конфет никогда у нее было. Она не держала никакого хозяйства, даже куриц и жила очень бедно. Когда вогул приносил рыбы, варила густую уху. Угощая меня говорила:
– Чево ты, внука, одну жижу хлебаешь. Лови глазопялы.
– Каки глазапялы?
– Куски бери.
– А че они глазопялы?
– А то. Куски то добрые, крупные, сами в глаза пялятся.
Лицо ее в такие минуты было мирным. Прищуренные, в улыбке глаза ясно голубели. В ней еще жила, теплилась та, прежняя Елена, молодая жена и мать, которая смотрела на меня с фотографии. Однажды она рассказала, что фотография эта сделана в двадцать первом году в Вологде перед поездкой в Америку.
– Ты в Америке была?
Для нас, деревенских и Барнаул был городом дальним, в котором мало кто бывал, Москвы никто не видел, а тут Америка! Ну это все равно, что Марс, где будут яблони цвести.
– Ездили с мужем моим Вениамином Петровичем Важовым да вернулись. Он хорошей семьи был, грамотный, а я из простых. Да вот полюбились мы друг другу.
– А где теперь твой муж?
– До войны учителем в школе был. Пошел на фронт мой Веня, в сорок пятом вернулся. Контужен был и в лицо ранен. Обезобразился лицом-то. Да это бы ладно. Смерть сыновей до помрачения его довела. Не долго жил. От тоски совсем захворал и к Богу отошел. А меня вот Бог не принимат, –вздохнула она.
Летом на каникулах я на три недели уезжала в пионерский лагерь. А как вернулась, знойным летним днем накупавшись на Десятовых омутах, зашла к тетке Елене. Она сидела на крылечке в черном своем платье и черном платочке и перебирала полевую клубнику.
– Внука моя! А ты ровно услышала меня. Сижу, думаю, хоть бы кто зашел.
Я присела к ней.
– Ешь ягоды! Да не эти, вот, очищенные бери, – она показала на кастрюльку, где лежали уже освобожденные от зеленых «пупочек» ягоды.
– Да не…
– Ну съешь! За ребят моих съешь. Больше всех клубнику Андрейка любил, пойдем на поле, он ляжет на пузо и давай подряд ее лупить! А котелок в стороне отдыхает.
Я уже привыкла – чего бы не коснулся разговор, всегда она сворачивала на своих сыновей. И уж очень любила кормить меня.
Я похвалилась, что сочиняю стихи и записываю их в тетрадку.
– Дашь ли почитать? – живо спросила она.
– Ладно, принесу тетрадку.
– Я ведь тоже складываю, только песни.
– Песни? Как Александра Пахмутова?
– Нетути. Я простенькие.
И она запела, глядя с улыбкой в простенок с портретами.
А вы мои сыночки
Да синие цвяточки
Росли во дворочке.
А как выросли сыны
Их забрали на войну
Их забрали на войну
Меня оставили одну.
Она пела тоненько-тоненько. Песня тянулась как длинный печальный путь.
А вы мои сыночки
Да синие цвяточки
Приходите вы ко мне,
Оживите в моем сне,
Приплывите по реке,
На дощанке-лодочке
Посажу я вас за стол,
Сама посере-о-одочке.
Пирогов вам напеку
Ситные румяные
Наварю вам кисельку
Любимого овсяного.
– Это у меня длинная песня, – сказала она остановившись. Граммофониха, конечно, не записывала свои песни, но держала в памяти. Куплет она называла «выводок», а когда пела, часто на ходу что-то меняла. Это я поняла, прослушав несколько раз песню, которая мне нравилась больше других.
Подари мне прялочку,
Златой окоем,
На лопаске яблонька,
Яблочки на нем.
Ой да яблочки на нем.
Напряду на прялке я
Клубочек шерстяной,
А приду я в дом родной
По нитке пряденой.
Ой да по нитке пряденой.
Лягу взыбку новую,
Новую кленовую,
В избу мать войдет,
«Где ты, моя донюшка?»
И на руки возьмет.
Ой да на руки возьмет.
Свете ты мой летний,
Господи, приди!
Дай мне сон последней
На ее груди.
Ой да Господи, приди.
Была ли еще одна песня или приснилась мне, как поет, скулит тоненько Граммофониха, склоня низко голову, повязанную черным платочком прикрыв глаза? Почему-то помню от этой песни лишь две строчки да горькое воздыхание после них:
Приняла я на живую
Мою муку ножевую
Ой ойей– ёй
Ой ойей– ёй…
Дружба моя с ней продолжалась до самого отъезда нашей семьи из деревни, до 1969 года. И еще долго получала я через письма тети к моей матери приветы и поздравительные открытки «внуке» – от Елены Ивановны Важовой, Граммофонихи.
Умерла она в 1972 году. Легла на стол под фотографиями сложила руки крестом и умерла. Такой ее и нашел, зайдя к ней после рыбалки вогул Ефим Петрович Пронин.
Tags: Проза Project: Moloko Author: Орлова-Маркграф Нина
Книга автора здесь