Я росла на Алтае, у реки Кулунды. Она течет по Кулундинской степи, меж лентами сосновых боров. Лето коротко. Июль жаркий, полон солнцем, но август уже умывается предосенним дождиком.
Зимой занесет нас большими снегами, великой снежной стеной наглухо отделит от всего мира. До сих пор снится мне сон. Уютная умиротворенная тишина в комнате. Метель перестала выть, трясти рамы, сквозить во все щели. За окном сугробы слились в один белый горный хребет. «Надо идти мать окапывать», – говорит отец. Мы идем во двор, отец вытаскивает из пригона лопату. Идем вдоль реки, которая с берегами укрыта снегом, к избе бабушки. А была ли изба? Стоит некий снежный стог. Отец начинает рыть в снегу ход к предполагаемой двери, откапывает, откапывает, вот уже просвечивает дощатое полотно двери, обмерзшая щеколда на ней. «Открывай!» – кричит отец. Сейчас приоткроется дверь и из нее покажется баба Маруся, я так по ней соскучилась. Но нет, каждый раз на этом сон смешивается в черно-белый дым и обрывается.
«В нашей деревне всякой тва\ри по паре» – шутили мои родители. Так оно было по всей Сибири. Издавна и долгое время населялась она пришлым, беглым, или насильно переселенным людом из разных мест российского государства. Тут и поморы, и новгородцы, витебский, воронежский, вятский люд, рязанцы и москали. Конечно. казаки всех мастей, раскольники, староверы, кержаки, мордва. В начале двадцатого века привалило много народу из Центральной России, их сибиряки так и прозвали «расейские», селились они рядышком друг с другом. Во многих деревнях и поселках у нас была своя «Расея», околоток из двух-трех улиц. А в Великую Отечественную войну Алтай да и вся Сибирь пополнилась еще одной этнической группой. Сюда переселили полмиллиона русских немцев из Поволжья. Со временем Сибирь приросла и этим народом. Но об этом чуть позже.
У нас проживали и аборигены, представители коренных сибирских народов: зыряне, остяки и другие. Некоторые мои односельчане относили к ним по неведенью и чалдонов. На самом же деле чалдоны что ни на есть русские люди. Они пришли сюда небольшой группой из Древней Руси еще до монгольского нашествия. Тогда в этом краю слыхом не слыхивали о русских. Поразительно: чалдоны на протяжении многих веков живя среди аборигенов, людей иных рас, в большинстве сохранили славянскую внешность и свой уклад жизни. Смешение чалдонов скоренными народами происходило, но не так много.
Маленькой я дружила с семьей чалдонов по фамилии Тоушевы, во главе с дедом, звали его Путята Горевич. Подозреваю, что Горевич – это видоизмененное Игоревич. Все Тоушевы: старший сын Путяты Горевича Сила, его жена и младшие дети: Василька, Володюшка, Ярик, Манечка и Ольга были светлокожими, голубоглазыми, с чисто славянскими чертами лица. Сам же Путята немного плосколиц, узкоглаз по-степному, дубленая солнцем и каляными ветрами кожа была с желтизной, как у китайца. Роста был выше среднего роста, телом сух и крепок. Говорили, что в молодости он не был таким «татаром», но к старости аборигенская кровь проступила заметно.
Собравшись у колхозной конторы, мужики, бывало, подшучивали над Путятой, обзывая его «татаром». Намек на нерусское происхождение волновал Путяту. Он сердился, лицо собиралось в морщинистый желтый комок, как мятая карта. Дед гневно тряс на мужиков сухим желтым кулаком и кричал:
– Мы коренные русские сибиряки, мы от Древней Руси, это вы монголами четыреста лет ё….е!
– Было дело, – без обиды отвечал заводила компании Иван Мотыгин, по прозвищу Болобол, – а все ж мы не желтопупые.
– Желтопупый?
Дед задирал исподнее – и о чудо! – посреди его впалого живота торчал пеньком абсолютно белый пуп.
Мужики хохотали.
– Доказал, Путята Горич, доказал, – с нарочитой уважительностью говорил Иван. – Пуп это самое главное в человеке. От пупа он начинается.
Надо было видеть семью Тоушевых всех вместе сидящих за самоваром, мужчин – в длинных светлых рубахах, подпоясанных крайками, женщин и девочек в сарафанных платьях. На столе у Тоушевых: пышные, цвета яичного желткакалачи. Как мне не внушали дома, не ходить к чалдонам, когда они семейно трапезничают, я бежала к ним каждое воскресенье. Дома скучно, детская душа рвалась на простор и к людям. Цепных псов у нас в деревне не водилось, заборов не было, лишь пряслица, отгораживающие двор от улицы. Я бежала напрямик в избу к Тоушевым. Заходила, и по чалдонски кланяясь говорила:
– Доброго здоровечка!
– И вам здоровыми быть, – серьезно отвечал дедушка Путята, – милости прошу, проходите.
И приказывал невестке, молодой хозяйке:
– Любушка, порушь калач.
Это означало «нарежь».
Меня усаживали на высокий табурет работы деда Путяты, наливали чая, подавали кусок калача.
– Приятных аппетитов, – говорила я важно.
– Без аппетита все летит, –всегда одно и то же отвечала Любушка, невестка недавно женившегося старшего сына. Толстая коса ее тряслась от смеха вместе плечами и грудью. Вслед за ней смеялись все.
Я благоговейно, как все чалдонское семейство приступал к калачу, прихлебывала чай. Дома мама пекла такие же калачи, может еще посдобнее, но здесь, в окружении большой семьи, все казалось вкуснее.
Тоушевы держали двух гнедых лошадей, которые паслись на лугу за Кулундой, а наша изба стояла недалеко от берега. Путята Горевич ходил присматривать за лошадьми вместе с внуками. Когда они шли мимо нас, мы с братом увязывались за ними. Друг за дружкой переходили по узким дощатым лавам через реку на Настасьин луг. Радость обдавала сердце от этого зелена– луга, хотелось бегать и скакать по нему на манер жеребят, зачастую мы так и делали. Дедушка Путята, стреножив своих гнедых, легко, невесомо присаживался на березовое бревно, до того изнутри усохшее, что кора болталась вокруг него как кожа у вконец исхудавшего человека.
Тоушевы ребятишки кричали:
– Ребя, давай карагод (хоровод) водить!
Мы с братом вставали «карагодить», но песен чалдонских толком не знали. И только чуть подпевали. Потом я их запомнила.
Мы на луге были,
Мы венки вили,
Ой гаю, гаю,
Зеленому маю!
Или:
Пойду ль я, молода,
Пойду ль я молода,
На Днипр, быстру реку.
Кину ль я, брошу ль я
Свой березовый венок.
Тонет ли, тонет ли
Мой березовый венок?
Тужит ли, тужит ли
По мне мой дружок?
Что это за Днипр, нам было неведомо, но «корогодная» от этого делалась только шире, разливистей и в ней была тайна.
Тоушевские дети:Манечка и Олька в своих чалдонских сарафанах, которые сами они называли русскими, а мальчишки в белых рубашках с поясками, в хороводе смотрелись красивее нас, и я просила мать сшить мне сарафан, а брату длинную рубаху с пояском. После хоровода начинались догоняшки, мы носились прямо у ног лошадей, тогда дедушка Путята грозил нам желтым кулаком и звал к себе.
Сам Путята Горевич и все чалдоны говорили вместо «кони» –«комони», я сразу приняла это слово. «Комони» было приятно вкусным для детского языка и полностью совпадало с видом густогривых гнедых, играющих друг с другом на Настасьином лугу, несущихся по его зелени так, что из-под копыт брызгал сок молодой травы. Много позже, в университетские годы, читая в «Слове о полке Игореве»: «А сядем братие на свои бьрзыя комони да поищем синега Дону», я словно бы снова встретилась с гнедыми конями чалдона Путяты Горевича. «Комони» – ныне не употребляемое слово» – прочла я в комментариях к одной исследовательской работе. А мы с малого детства его употребляли. Также как и глагол «рече», который часто встречается в древнерусской литературе и духовных текстах на церковно-славянском. «Рече́ безу́мен в се́рдце свое́м: несть Бог». (52-й Псалом). Точно так и наши чалдоны вместо « сказал», «говорю», употребляли «рече», «реку»», а бывало и просто «ре». Мы с братом усвоили от них много лексики, говорили «еслиф», «надыть», говорили пойдем на «вулицу», чем смешили наших родителей. Амне и теперь эта «вулица» очень нравится. Уютное слово. Летом прямо посреди «вулицы» затянутой песком, играли мы, сидя в нем по пояс, просеивали в горстях, разглядывая полупрозрачный шелк шелестящей песчаной струи, готовили из него кашу, когда играли «в дом», зло кидались горстями друг в друга во время ссоры. Шибко обогатили мы свою речь, пока водились с чалдонами. Как-то я забралась на крышу сеней. Разгуливая и напевая, забылась и ступила за край. Свалившись в средину двора, сильно ударила руку об поилку для куриц. Лежала и вопила:
– Руку умертвила! Руку убила!
Отец как раз строил баню за двором. Прибежал, поднял меня.
– Умертвила? Што ли рука твоя мертвая? Тогда давай похороним, чалдонка ты моя. Не умертвила, а ушибла.
На само деле «умертвила руку» – очень точное выражение. Я так и чувствовала руку: мертвой, бездейственной. Оборот речи безошибочный, и не сомневаюсь, что наши чалдоны тоже принесли его с собой из русской древности.
Есть разные версии, кто такие чалдоны и почему их так называют. Долго бытовала простая, возможно связанная с совпадением звуков: чалдоны – это те, кто «чалили» с Дона, то есть пришли с Дона, с юга России. Или что это казаки, населявшие местность между рекой Чалкой и Доном. Считаю, что никакого основания так думать о чалдонах нет, во всяком случае мои чалдоны точно не оттуда.
Другая гипотеза: племя чалдонское – коренное сибирское, из монголоидов. Ну а как же их русский быт, традиции обычаи и славянские зачастую черты лица? В словаре В.И. Даля поясняется, что чалдон – заимствование из монгольского языка и означает у них: бродяга, беженец, варнак. Коренные народы прозвали так пришлое племя чалдонами. Есть еще мнение ученых, что в слове чалдоны наличествует видоизмененное «чело», то есть человек, голова.
Играя на Настасьином лугу, мы иногда начинали спорить, спор переходил в яростную ругань, каждый отстаивал свое: «Я первый осалил! Нет я! Я быстрее прибежал! Брешешь! и тому подобное.» Но однажды (на лугу кроме нас и челдонов было много детей с Бурлака), все мы жестоко перессорились, толкались, делали рожи, кидались колючками, плевались и орали друг другу: «Чтоб у тебя ячмень вскочил! А у тебя кила завелась! Чтоб ты провалилась! Чтоб ты сдох и матка твоя тоже!» И прочие добрые пожелания. И тут Путята вскочил со своего седалилища и гаркнул: «Молчати!». Построил нас как солдат в шеренгу и стал объяснять, как страшно впадать в бешенство («впускати беси»), как опасно желать что-то плохое, гибельное, «бо слово может воплоти стати», то есть воплотиться, сбыться. Он рассказал нам про тетку Алену Чусову. «Алена сиде у окна и строчила на машинке себе платье из хорошаго штапеля. Пришла Шура, ее матка, скандальная дюже и стали они грызтися. И та плохое говорит, и другая то ж. И вот мать, впусти в душу беси завизжала: «Чтоб тя громом прибило, тва\\рь таку!» Плюнула и убежала. Алена дальше осталась у окна шити. Началась гроза, гром, молонья. Алена строчит, ниче не замечат. Окошко настежь. Ну вот и убила молонья Алену. Теперь Шура волосы на голове рвет, бо убила она дитя свое – своим же поганым словом».
Меня эта история с Аленой потрясла на всю жизнь. Я рассказывала ее много раз за жизнь – подругам, коллегам по работе, своим детям, недавно был повод рассказать это моему старшему внуку Елисею.
Продолжение здесь
Tags: Проза Project: Moloko Author: Орлова-Маркграф Нина
Книга автора здесь