Часть 12. Глава 14
Катя Скворцова быстро привезла портативный аппарат ЭКГ. Электроды она за считаные секунды привычным движением налепила на грудь пациенту. Лента вылезла, зашуршала в моих руках, и я вздохнула, разглядывая характерные зубцы. Мерцательная аритмия. Не пароксизмальная, не впервые возникшая – судя по тембру и смазанным зубцам, давняя. Хроническая форма, которую, судя по всему, давно никто не лечил и даже не пытался компенсировать.
«Кто-нибудь, скажите мне, какого лешего этот человек ехал в поезде, а не лежал в кардиологии с таким-то диагнозом?! «Опухоль в мошонке», Боже ж ты мой – он просто не понимал, что задыхается не из-за чего-то там внизу, а из-за сердца, которое работает, как изношенный мотор!» – возмущённо думала я, стараясь не поддаваться эмоциям. Хотя, если откровенно, очень хотелось прямо сейчас поехать к этому эскулапу, заведующему медпунктом на автовокзале, и высказать ему в глаза всё, что хочется, притом в самых непарламентских выражениях.
– Валерий, – сказала я, приблизившись к пациенту вплотную, чтобы он слышал без напряжения, и каждое слово входило в его замутненное сознание. – У вас тяжёлая сердечная недостаточность. В организме скопилось огромное количество жидкости. Сейчас мы вас разгрузим, дадим кислород, станет легче дышать. А потом вы поедете не в урологию, а в кардиологию. Понимаете меня?
Он кивнул. Глаза у него были мутные, усталые – такие бывают у людей, которые давно сдались, но инстинкт самосохранения все еще бьется где-то глубоко, под спудом проблем, как последняя искра в прогоревшем костре. И все-таки есть надежда, что из нее разгорится пламя жизни, и человек снова станет прежним.
Препарат, введенный пациенту, сработал быстро, – мы использовали наиболее мощное средство, которое применяется, когда надо «разгрузить» организм за считанные часы, буквально выгнать из него лишнюю жидкость, которая топит внутренние органы. Мы добавили ещё одно средство в малых дозах, чтобы поддержать давление, пока вода уходит, – без него коллапс был бы неизбежен. Кислород шел через маску с мешком – сатурация поползла вверх: восемьдесят девять, девяносто, девяносто два. Дыхание стало реже, синюшность губ начала отступать. Цвет лица – все еще багровый, но уже с какой-то теплой нотой, будто кто-то добавил в чернила немного молока.
Через двадцать минут Валерий – о чудо! – открыл глаза нормально, без усилий и того жуткого напряжения, когда человек собирает все силы, чтобы просто взглянуть на мир. Еще спустя некоторое время вот сказал:
– Доктор, мне стало легче. Спасибо вам огромное. Уж думал всё, кранты.
Я улыбнулась. Врать не буду – такая благодарность дорогого стоит, потому что этого мужчинку к нам привезли очень вовремя, и мы смогли сделать все, что от нас зависело, не дав ему превратиться в сухую строчку в карте больного, где написано: «время смерти…»
– Ольга Николаевна, – позвал Звягинцев, – кольцо срезали. И перстень тоже. Оба пальца, полагаю, сможем сохранить. В них есть пульсация.
– Спасибо, Петр Андреевич. Как вы думаете, пора переводить больного в кардиологию к Вежновцу?
– Уверен, что да, и вряд ли Иван Валерьевич будет против. Ну а если попробует противиться, поговорю с ним по-родственному, – улыбнулся коллега, намекнув на своё родство с бывшим главным врачом. До сих пор не понимаю, как Звягинцев оказался его родным племянником. Это при том, что Петр Андреевич всего на несколько лет младше Вежновца.
Я обратилась к Кате Скворцовой:
– Свяжитесь с дежурным кардиологом, скажите – анасарка на фоне мерцательной аритмии, под вопросом хроническая сердечная недостаточность третьей степени. И передайте, пожалуйста, привет. Скажите, что доктор Комарова просила их на этот раз не полениться и сделать эхокардиографию до утра.
– Сделаем, – кивнула старшая медсестра и, когда прибыли санитары, помогла толкать каталку, осторожно придерживая капельницу.
Великанова кивнула и ушла, – для нее на этом воспитательно-образовательный момент (не уверена, что он ей требовался, но все-таки) был завершен. Я вернулась в ординаторскую – допить остывший чай, который стоял нетронутым с того момента, как положила смартфон экраном вниз, чтобы не мельтешили уведомления.
Там оказался он.
Доктор Данила Береговой. Вальяжно откинувшись на стуле, положив ногу на ногу – явно довольный собой, как мартовский кот, объевшийся сметаны. И счастливая улыбка на лице, которую невозможно подделать. Такая бывает только у недавно испеченных отцов, которые не спали третьи сутки, но при этом чувствуют себя на вершине мира, потому что дома осталось маленькое теплое чудо, в создании которого они принимали самое непосредственное и живое участие.
– Ольга Николаевна, – протянул он, – а у меня для вас история. Вернее, не для вас – для всех. Но вы первая в списке. Такое редко встретишь, честное слово.
– Такое – вы имеете в виду меня?
Береговой рассмеялся.
– Данила, у меня настроение… – начала я, но он перебил – мягко, но настойчиво, как человек, который знает, что сейчас скажет нечто неотразимое.
– У нас у всех тут одно настроение – скоропомощное, – и опять похохотал.
Потом пододвинул ко мне стул, легко, как пушинку.
– Присаживайтесь, Ольга Николаевна. Я сейчас расскажу вам такое, что забудете про сердечную недостаточность и вообще про все на свете. Это из разряда «не может быть, но это факт».
Некоторое время назад мы договорились с Данилой общаться на «ты», но, видимо, он еще не успел ко мне как следует привыкнуть, поэтому периодически «выкал». Я села. Вздохнула. Поправила бейдж, который зачем-то съехал в сторону.
Доктор Береговой только вышел на работу после длительного отсутствия. Ходили слухи, что он ездил в Норвегию, куда раньше отправилась его жена, наша коллега-педиатр Мария Званцева. Только мне было непонятно, почему они там пропали на несколько недель. Но, как генеральская дочь, я привыкла не задавать лишних вопросов, зная, что ответов все равно не будет.
Теперь Данила сидел передо мной счастливый, гладко выбритый, еще не растерявший отцовского сияния. И, как любой новоиспеченный папаша, готов был рассказывать о младенцах и родах непрерывно. Но тут имелось что-то другое – в его глазах горел тот огонь, который бывает только у врача, наткнувшегося на медицинскую редкость.
– Слушайте, – сказал он, понизив голос почти до шепота. – Некоторое время назад я работал на «Скорой помощи». К нам поступил вызов. А нам нас самый простейший: женщина, 24 года, болит живот.
– Да ладно, – отмахнулась я, уже пригубив холодный чай. – Стоит ли об этом рассказывать? Живот болит у всех. Приезжаем, мусолим, мнем, везем в хирургию – там аппендицит, панкреатит, холецистит, кишечная колика. Операция-не-операция. Стандарт.
– А вот и нет, – Данила поднял палец вверх и торжествующе улыбнулся. – В этот раз мы попали на очень редкий случай. На первый счастливый.
Он откинулся на спинку стула и со вкусом, с наслаждением человека, который давно не рассказывал историй в кругу своих коллег, по которым заметно соскучился, начал:
– Та девушка была… Весьма внушительных габаритов. Как сейчас модно говорить – плюс-сайз. Под сто десять килограмм при росте сто шестьдесят пять – сто семьдесят. Скажем так, вполне себе внушительная дама. Когда мы приехали, она пожаловалась на приступообразную боль. Сообщила, что часа три-четыре уже мучается, терпит из последних сил. Сказала: «Ощущение, что живот окаменел, прямо как доска. Боль в прямую кишку отдает, постоянно хочется пи-пи, а ещё, ноги отекли, обувь не налезает».
Я насторожилась. «Отекли» – триггерное слово сегодня, особенно после Валерия с его анасаркой. Но слушаю дальше, не перебиваю, ведь у каждого пациента своя правда. И потом, далекие от медицины люди плохо себе представляют, что такое отек и чем он может быть вызван.
– Девушка говорит: «Я последнее время сильно нервничала, стресс заедала сладким и мучным, и теперь вот живот болит». В анамнезе – гастриты, панкреатиты, инсулинорезистентность, сахарный диабет под вопросом, вся классическая метаболическая история. В добавление к этому наблюдение у психотерапевта – тревожно-депрессивное расстройство, таблетки пьет, но нерегулярно. Ну, классическая история. Молодая, полная, тревожная, с кипой диагнозов, которые переплетаются в тугой узел.
– Что показала пальпация? – спросила я, отставляя чашку.
– А вот тут начинается самое интересное, – ещё сильнее оживился Данила, глаза его загорелись профессиональным азартом. – Живот как при схватках каменеет. Прямо на глазах, представляете? И – вы не поверите – шевеления под ладонью! Отчетливые, ритмичные, живые. Я аж опешил на секунду.
– Шевеления? – я сняла очки и протерла их краем халата, словно это могло прояснить услышанное. – Какие шевеления? Кишечная перистальтика, газы, спазмы?
– Ольга Николаевна, я же не зеленый юнец, – обиделся Береговой, даже бровь приподнял. – Шевеления от перистальтики отличу, уж будьте покойны. Нет, эти были иной морфологии. Толчкообразные, локализованные, с четкой периодичностью. Как будто внутри кто-то живой, можете себе представить?! Я сразу подумал: беременность, и не какая-нибудь ранняя, а вполне себе состоявшаяся.
– Да брось, Данила, – махнула я ладонью. – Надо было провести стандартный опрос с акцентом на гинекологию. Тогда все сразу стало бы понятно.
– Вот-вот. Я спрашиваю: «С циклом все нормально, регулярно?» Она говорит: «Он у меня уже лет пять нерегулярный, гормоны не в порядке, и полнота из-за этого тоже, врачи ничего сделать не могут». Я говорю: «Надо же, как все запутано». А она: «В каком смысле „запутано“? Вы мне не верите, что ли?»
Данила картинно закатил глаза, изобразив ту самую пациентку с ее праведным возмущением.
– Ну, я ей вежливо так: «Давайте не будем на этом акцентировать внимание, ладно? Половой жизнью живете? Беременность может быть, исключать не будем?» А она: «Какая беременность? Исключено! И вообще, что за бестактные вопросы, я на вас пожалуюсь в Комитет по здравоохранению!»
– Классика, – усмехнулась я. – Бумага обязывает, мы не торгуемся, анамнез собираем, даже если пациентка в истерике.
– Именно это я ей и сказал! – воскликнул Данила, хлопая ладонью по столу. – И добавил: «У меня стойкое ощущение, что у вас беременность и идёт первый период родов, так что собирайтесь, поедете с нами». А она: «Да не может быть! Мы предохраняемся!» Я: «Как? Прерванным актом?» Она: «Ну, да, а что такого? Вы имеете что-нибудь против?!»
В ординаторской повисла красноречивая тишина. Прерванный акт – «надежный» способ, который подвел уже миллионы женщин. Вместе с «безопасными днями» и «я чувствую, когда можно». Мы, врачи, только вздыхаем, когда об этом слышим, – и снова вздыхаем, принимая роды у тех, кто «исключал».
– И что было дальше? – спросила я.
– Дальше говорю: вещи в сумку, документы – и поехали, это не обсуждается. Вам, девушка, совсем скоро предстоит стать мамочкой. А она сидит на койке, как статуя, думает, не может решиться. Я ей: «Если окажется, что не беременность – увезем в терапию или хирургию, ничего страшного». Она: «Знаете, доктор, после ваших слов мне легче не стало, я боюсь». Пришлось смягчиться и сказать ей, положив руку на ладонь: «Девушка, все будет хорошо. Мы за вами присмотрим. Не волнуйтесь».
Данила сделал театральную паузу, даже дыхание затаил. Я понимала, что сейчас будет главный сюжетный твист, ради которого он и затеял весь этот рассказ.
– Угадайте с трех раз, что началось в машине, когда мы только выехали? – спросил Береговой, сияя, как начищенный самовар.
– Отошли воды, – сказала я равнодушно, делая вид, что не впечатлена.
– Да! – Данила чуть не подпрыгнул на стуле. – Вы не представляете, Ольга Николаевна! Мы только выбрались из двора, метров сто проехали, а она как закричит: «Ой, что-то мокро, очень мокро!» Я назад оборачиваюсь, а там – лужа на носилках. И прозрачная, как… ну, как воды, других сравнений нет.
– Доля сомнений отпала, – кивнула я, пряча улыбку. – Окончательно и бесповоротно.
– Полностью! – подтвердил Данила. – А то у меня, честно говоря, до этого момента было ощущение, что везем какую-нибудь кишечную колику или ложный аппендицит в перинатальный центр. Картина же была неочевидной. Полная, отечная, стрессовая, с гормональным хаосом… Но воды решили всё, как хирургический скальпель.
– До приёмника далеко было? – спросила я, хотя уже понимала, что всё закончилось хорошо, иначе бы он не сидел сейчас такой счастливый.
– Две минуты, благо перинатальный центр под боком, – выдохнул Данила. – Довезли спокойно, без приключений, сиреной разогнали всех. А вот передавали уже в каком-то организовавшемся до нас кипише. Девчонки в приёмном носятся, суетятся, работа кипит, как в улье. Оформили, раздели, укатили на лифте наверх – и только я их и видел.
– Ребёнок? – спросила я коротко, хотя сердце замерло в приятном ожидании.
– Ольга Николаевна, я утром на пересменке позвонил старшему врачу узнать, не постеснялся. – Данила понизил голос до шепота. – Пациентка разродилась через несколько часов, нормально, без кесарева. Срок – тридцать три недели. Девочка. Восемь баллов по шкале Апгар. Представляете? Преждевременные роды, вес, наверное, небольшой, но восемь баллов – это практически доношенный здоровый ребенок, который дышит сам и не требует реанимации!
– Слава Богу, – сказала я искренне и поймала себя на мысли, что эти два слова сказала сегодня уже третий раз. Первый – когда узнала про папу, что его вытащили с того света. Второй – когда Валерий с анасаркой начал розоветь и задышал ровно. Третий – сейчас, про благополучные роды тучной девушки.
– Слава Богу, – согласился Данила, и в его голосе не было ни капли иронии. – У неё ума хватило вызвать, дождаться «неотложку» и поехать в перинаталку, а не лежать дома с грелкой. Ох, если б она дома начала рожать одна, без помощи… – он покачал головой, и лицо его на миг стало серьезным.
– Дай бог здоровья ей и девочке, – сказала я, беря свою кружку, чтобы хоть чем-то занять руки.
Чай остыл окончательно, на поверхности образовалась тонкая планочка. Но пить его можно было и холодным – не до сантиментов сейчас.