Часть 12. Глава 13
Смартфон я положила на стол экраном вниз, будто так смогу заглушить эхо собственных мыслей. «Жив, прооперирован, состояние стабильно тяжёлое, угрозы нет», – слова хирурга Дмитрия Соболева застыли в голове ледяным компрессом. Вроде бы и облегчение, получи, Оля, как просила, и распишись, а всё-таки жжет невыносимо, потому что речь идёт не об абстрактном человеке, о самом родном. И, без преувеличения, единственном близком.
Я представила отца. Не в парадном мундире с большими звездами на погонах и его многочисленными наградами за службу, каким он представляется мне часто, а тем, из теперь уже далекого детства. Сильным, в футболке и джинсах, обутым в кроссовки, потому что на даче так можно, здесь он – сугубо гражданское лицо. Человек, кто мог подбросить меня до потолка одной левой, когда мне было семь, заставляя визжать от восторга и требовать «полетать ещё».
Сейчас он лежит где-то там, «за ленточкой», в далёком госпитале, где пахнет кровью, хлоркой и отчаянной надеждой. Швы, дренажи, капельницы, аппарат ИВЛ, кардиомонитор… А меня рядом с папой нет. Внутри все сжалось в тугую пружину. Я даже потянулась к телефону, чтобы открыть приложение с авиабилетами. Рука замерла в миллиметре от экрана. Стоп. Останови. Подумай.
Во-первых, заведующий отделением неотложной помощи Борис Володарский, несмотря на симпатию ко мне, – товарищ принципиальный, каких свет не видывал. Если я просто так сорвусь с места, по головке не погладит. И будет совершенно прав: кадровый голод превратился в хроническую язву на теле нашей клиники, и фраза «у меня папу ранили» не станет пропуском в самоволку.
У нас вон и без того три ставки врача закрыты ординаторами, которые сами еще учатся, а вчера ночью одна из терапевтов, недавно пришедшая на работу, – всего три месяца назад! –написала заявление на увольнение – собралась с мужем в Москву. Мёдом им там всем намазано, что ли?! Если я уеду, даже на три дня, отделение захлебнётся работой. Я не настолько себялюбива, чтобы считать себя незаменимой, но и не настолько глупа, чтобы не понимать: бегство сейчас – это предательство. Во-первых, значит, нет.
Во-вторых, я судорожно выдохнула, глядя в потолок ординаторской. Допуск «за ленточку». Даже для меня, дочери высокопоставленного военного. Папа, конечно, мог бы просто позвонить на КПП, и меня бы к нему пропустили хоть на вертолёте, хоть на танке. Но мой родной человек сейчас в реанимации и помочь ничем не может. Собственные регалии – всего лишь удостоверение доктора клиники имени Земского. Для дежурного офицера КПП это вообще ни о чём. Я могу быть хоть трижды родственницей человека с большими погонами, но туда сейчас не пускают никого без спецпропуска. Истерить? Бросаться на амбразуру? Уговаривать, умолять, прорывать кордоны с пеной у рта? Нет. «Нам такой хоккей не нужен», – прошептала я в пустой ординаторской, вспомнив фразу откуда-то, и прозвучало довольно печально.
Остается одно: ждать, когда доктор Соболев позвонит снова и скажет: «Все хорошо, Оля, твой отец пришёл в себя, передаю ему трубку». Пока этого не случилось, мне остаётся лишь работать. Потому что, если остановиться, дать себе хотя бы минуту на то, чтобы расклеиться и разреветься прямо здесь, за столом – накроет паника с головой. А у нас, в отделении неотложной меж помощи, как назло, ни секунды тишины. И это, пожалуй, единственное, за что я благодарна судьбе сегодня.
Только застегнула халат, поправила бейдж – «Комарова О.Н., хирург» и вышла в коридор, не успела даже к регистратуре подойти, как входные двери разахались, впуская фельдшера СМП. Молодой, щуплый, с лицом, выражающим крайнюю степень профессионального недоумения. Кажется, его фамилия Добрынин? Или Добряков? Мы виделись уже несколько раз, но всё никак запомнить не могу. За его фигурой уже маячили санитары с каталкой, и на ней лежало нечто, заставившее меня мысленно произнести нечто вроде «Ну ни фига себе расклад!»
– Ольга Николаевна, принимайте, – выдохнул фельдшер. – Шедевр диагностики. Из медкабинета автовокзала. Диагноз – водянка.
Я взяла направление. Белый листок, казенная печать, размашистый почерк, какой бывает только у старых докторов, которые уже ничего не боятся. «Водянка яичка, урологическое отделение», – значилось в документе.
– Водянка? – переспросила я, чувствуя, как бровь сама собой ползет вверх. – Погодите, куда направление? В урологию?!
В этот момент из процедурной вышла наша «старая гвардия» – доктор Звягинцев, человек в меру циничный и всегда удивляющий меня своей клинической прямотой. Он неспешно подошёл, поглядел на бумажку, которую я ему протянула в желании поделиться информацией. Мы встретились взглядами. И, как это часто бывает у нас в отделении, когда абсурд переваливает за все мыслимые пределы, Пётр Андреевич изумился:
– Какая, к черту, водянка?! Это как вообще отношение имеет к урологии, я вас спрашиваю?
Фельдшер (точно, Добрынин, вспомнила!), привыкший к нашему «акклиматизационному синдрому» (так мы называем первые пять минут передачи пациента, когда до нашего сознания доходит весь ужас того, что натворили коллеги на догоспитальном этапе), развел руками.
– Ольга Николаевна, там, в том медпункте доктор – легенда местного розлива. Пожилой уже, лет под семьдесят. Работает по наитию, я вам скажу, у него из диагностического оборудования только градусник и тонометр. Один диагноз восхитительнее другого. Прошлый раз он отправил к нам мужика с «синдромом ложного крупа», а у того был просто кусок колбасы в трахее застрял – подавился на перроне, а доктор услышал стридор и чуть ларингоскопом ему горло не разорвал. В этот раз он переплюнул сам себя – честное слово.
– Пациент где? – проворчал Звягинцев, натягивая перчатки с таким видом, будто готовился к рукопашной схватке. – Ольга Николаевна, вы не против? Мне даже весьма любопытно стало.
– Конечно, Пётр Андреевич.
– В третью смотровую, – потребовал он, делая знак, чтобы фельдшер наконец отодвинулся.
Мы прошли за каталкой. Подождали, пока санитары переложат пациента, и затем вошли. Внутри, на смотровой кушетке, сидел мужик. Скорее, правильнее было бы сказать восседал, поскольку занимал собой все доступное пространство, как мешок с картошкой, которому вдруг придали антропоморфные очертания. Он чем-то напомнил мне Джаббу Хатта из «Звёздных войн», – был там такой огромный слизнеподобный персонаж. Только, в отличие от инопланетянина, гражданин имел другой цвет.
Его голова и шея были сине-багровыми. Не просто одутловатыми, не «с легким цианозом носогубного треугольника», как мы пишем в картах. Нет. Тот оттенок, который бывает у покойников, пролежавших в морге часов двенадцать. Плоть казалась литой, чужой, нечеловеческой. Шея заплыла настолько, что я с трудом нашла взглядом ориентиры для пальпации щитовидной железы – их не было. Подбородок плавно перетекал в грудь без намека на анатомический переход.
– Одышка тридцать в минуту, – тихо сказала я медсестре Кате Скворцовой, которая уже разворачивала пульсоксиметр.
– Правильно сделали, что к нам привезли, а не в урологию, – прокомментировал доктор Звягинцев, похвалив тем самым бригаду «неотложки». – Он же задыхается!
Сатурация оказалась 88%. Это критическая цифра. Ниже 85% начинается гипоксия мозга. Еще немного, и «сине-багровый» станет сине-синим, а потом никаким.
– Давление? – спросила я.
– Сто восемьдесят на сто, – ответила Скворцова, уже накачивая манжету. – Можно было не мерить – и так видно. Отек легких на подходе, Ольга Николаевна.
Звягинцев тем временем приложил фонендоскоп к груди пациента, и я увидела, как меняется его лицо. Оно стало хмурым, что не предвещало ничего хорошего.
– Хрипы с обеих сторон, до угла лопатки, – сказал Пётр Андреевич. – Крупнопузырчатые. Влага.
– Водянка, на самом деле, – вырвалось у меня. – Только легких! Не понимаю… при чём тут урология всё-таки?
– Ольга Николаевна, – пискнул Добрынин из угла, – они там в медпункте провели поверхностный осмотр. Пациент пожаловался на опухоль в мошонке. Ну, опухоль – значит, опухоль. Сняли мужика с поезда, организовали транспортировку в здание вокзала, потом вызвали «Скорую».
Я покачала головой.
– Мужчина, как вас зовут?
Пациент попытался открыть рот, но вместо слов выдал свистящий выдох. Язык – только сейчас заметила – тоже был отечным, не помещался в ротовой полости, вываливался, как у бульдога.
– У него при себе документы были? – спрашиваю фельдшера.
– Да, в рюкзаке. Паспорт. Вот, держите, я уже приготовил, – и он протягивает мне документ.
Смотрю. Валерий Леонидович Карнаухов, 43 года.
– Валерий Леонидович, ложитесь, нам нужно вас осмотреть, – сказала я и помогла пациенту. Сразу возник вопрос: как снимать с него, в таком опухшем состоянии, одежду? Пришлось использовать ножницы. Простите, господин Карнаухов, но придётся вам ремень, штаны и, простите, исподнее новое покупать. Эти с вас стянуть просто никак не получится без того, чтобы не причинить вам сильной боли.
Когда ткани ничего больше не скрывали, мы со Звягинцевым и Скворцовой распахнули глаза. Я, кажется, даже задержала дыхание. Не потому, что брезгую – за годы работы врачом видела всякое. А потому, что картина, открывшаяся взгляду, была… впечатляющей в своей патологической грандиозности.
Мошонка размером с трехлитровую банку. Или даже с футбольный мяч. Отек настолько огромный, такой плотный и ровный, что на нем не было ни морщинки – кожа натянулась до блеска, как на барабане. Но это было полбеды. Я опустила взгляд. Ноги – колоды. Пальцы на ногах распухли так, что напоминали сосиски, перетянутые нитками в местах суставов. Живот вздут, как у беременной на девятом месяце. Руки – та же история. На безымянном пальце правой руки я заметила кольцо. Оно впилось в отекшую плоть, образовав глубокую борозду, и кожа вокруг была белесой, с признаками ишемии.
– Кольцо снимите, – сказала я. – Сейчас же. Кровообращение нарушится, лишитесь пальца.
– Я не могу, – просипел Валерий. – Оно уже три года… и никогда… не снимал.
– Анестезия, – сказала я Скворцовой. – Будем снимать.
Перстень на среднем пальце правой руки тоже утопал в мякоти. Подумалось, что если снять не получится, придётся распилить. Мозг тут же заработал в другом направлении, обозначая масштаб проблемы.
Анасарка. Я такого за всю работу в глаза не видела. Да, в учебниках по терапии, в атласах патологической анатомии – пожалуйста. Настоящие фотографии, черно-белые, из семидесятых, с подписями «Рисунок 4. Генерализованный отек». Но чтобы вот так – живой человек, лежит перед тобой и дышит с частотой почти тридцать, и от него за версту пахнет застоем, сердечной недостаточностью и какой-то безысходностью – нет, такого не было.
Да, анасарка – штука страшная, это тяжелая форма генерализованного отека, при которой жидкость накапливается повсеместно. В подкожной клетчатке, в брюшной полости и в грудной. В легких, в перикарде, в плевральной полости. Везде, где есть место, вода находит его и занимает. Организм превращается в губку. Вес может увеличиваться на полкило – килограмм в сутки. Просто за счет воды.
Это всегда вторичный симптом. Маркер. Флаг, который поднимает тело и кричит: «Помогите! У меня рухнула система!» Чаще всего – сердечная недостаточность. Сердце не качает, вода не уходит. Почечная недостаточность – почки не фильтруют, вода накапливается. Цирроз печени – белок не синтезируется, – вода покидает сосуды и уходит в ткани. Реже – белково-энергетическая недостаточность, раковая кахексия, миксидема.
Самый яркий признак – пастозность. Умное слово, а обозначает простую вещь: если надавить пальцем на отекшую кожу, остается ямка, которая не расправляется, потому что жидкость не пускает. Я нажала на голень Валерия – осталась вмятина. Через три секунды – та же ямка. Через пять. Через десять. Я перестала ждать. Отекло всё. Ноги, живот, лицо, пах, руки, спина. Даже уши – я только сейчас заметила – стали толще, мочки раздулись, как маленькие подушечки.
– Срочно делаем ЭКГ, – сказал доктор Звягинцев.