Ключи от чужой дачи в пятницу вечером были тяжелее своих. Вера держала их в кулаке всю дорогу от электрички до калитки, и связка тихо позвякивала ей в такт шагам.
У забора она остановилась. Подёргала щеколду. Посмотрела на два окна второго этажа, тёмные, слепые, равнодушные, как глаза человека, которому ничего не снится.
– Ты только воды мне купи там, и проветри сразу, а то Вовка три недели никого не пускал, плесенью потянет, – говорила утром Тамара, заталкивая ей в сумку бумажный пакет с ключами. Тамара всегда говорила так: быстро, без пауз, без воздуха между словами, будто боялась, что её перебьют или, хуже того, внимательно выслушают.
Вера открыла калитку. Железная пружина скрипнула знакомо, как если бы это была её собственная дача, а не Тамарина, куда её пустили на неделю просто потому, что в офисе всем надоело смотреть на её серое лицо.
– Тебе надо отдохнуть, Вера Павловна, – сказала ей в среду начальница. – Отключи телефон. Посиди на природе. Я на тебя смотреть уже не могу.
Это было почти признание в любви.
Она прошла по дорожке, выложенной старым серым камнем. Трава между плитами поднималась высоко, будто ей наконец разрешили расти. Возле крыльца стояла жестяная лейка, зелёная, с выгнутым носиком. Такие продавали ещё в восьмидесятых, и Вера вдруг отчётливо вспомнила, как в детстве бабушка учила её поливать огурцы «не в листья, а под корень, как матери кормят».
На двери висел небольшой медный замок. Вера повернула ключ раз, потом другой, и дверь подалась так легко, что она чуть не упала вперёд.
Внутри пахло сухими травами и чем-то сладковатым, нераспознаваемым. В прихожей на крючке болталась детская панамка, выцветшая, с божьей коровкой. Вовкина, скорее всего. Тамарин внук приезжал сюда на всё лето, и дом помнил его, наверное, лучше, чем хозяйку.
Вера поставила сумку на табурет и выдохнула.
Первым делом она распахнула все окна. Занавески вздохнули, как старые псы во сне. Потом поставила чайник. А потом села на деревянную скамейку в саду и просидела так минут двадцать, не шевелясь.
«Я одна», – подумала Вера. И это открытие её не обрадовало. Просто за последние полгода это был первый час, в котором от неё никому и ничего не требовалось.
Оля осталась в городе, у мужа. Дочери было двадцать шесть, и её решения матери больше не принадлежали. А Саша, бывший, уехал к Марине ещё в январе. От него в квартире остался запах его одеколона на старой замшевой куртке, пустая полка в ванной и тёмное пятно на обоях, там, где раньше висела гитара.
Вера не скучала по мужу. Она скучала по тому, что раньше в доме были звуки.
В саду пели синицы. Где-то за соседним забором работало радио, и оттуда долетали только гласные: «а-а-а, у-у-у», будто кто-то пробовал голос после долгого молчания. Воздух пах разогретым деревом и дальним костром.
Чайник свистнул резко и требовательно, как соседский мальчишка, которого зовут домой.
Вера вернулась в дом, заварила чай, нашла в шкафу банку с сушёной малиной, насыпала ложку в кружку. Потом отнесла кружку на крыльцо и села на верхнюю ступеньку, положив руки на колени. Колени были холодные.
Она позвонила Оле.
– Мам, ты доехала? – голос у дочери был на треть встревоженный, на две трети занятый.
– Доехала. Дом хороший. Сад зарос, но это нестрашно.
– Ты ешь там нормально?
– Я только приехала, Оль.
– Ну ты, главное, ешь.
Помолчали.
– Мам. Ты правда в порядке?
– Да.
– Точно?
– Точно, точно. Иди, у тебя там ребёнок капризничает, я слышу.
Оля положила трубку первой, как всегда. Вера осталась сидеть с телефоном в руке и долго смотрела на заставку. На фотографии двухлетняя внучка, свесив ножки, сидела на том же крыльце, на котором теперь сидела и она.
Небо над соснами темнело медленно, лениво, как темнеет чай в остывающей чашке. Где-то далеко лаяла собака. Вера допила чай. Встала. Хотела уже зайти в дом, когда у калитки снова скрипнула металлическая пружина.
Она обернулась.
У калитки стоял мужчина. Высокий, худой, в тёмной джинсовой рубашке и поношенных кроссовках. В одной руке у него была большая холщовая сумка. В другой, как в детстве у рыбаков, ведро. Пустое.
– Добрый вечер, – сказал он негромко, не двигаясь с места. – Вы кто?
– Я Вера. А вы?
– Я, – он помолчал, – я хозяин.
Вера медленно спустилась со ступеньки. Кружка осталась стоять на крыльце.
– Хозяин чего? – спросила она.
– Этого дома.
Он повторил это ещё раз, тише, будто ему самому было важно проверить на слух.
– Хозяин этого дома. Я Николай. Могу я войти?
Вера автоматически сделала шаг назад, к двери. Пальцы сами собой нащупали на поясе ключи и зажали их, как рукоятку.
– Мне дача передана на неделю. Мне подруга отдала ключи. Тамара.
Что-то дёрнулось у мужчины в лице. Не злоба, скорее усталость, которая очень быстро сдвинула все черты и ушла обратно.
– Тамара, – тихо сказал он. – Ясно.
Он не сделал шаг внутрь участка. Опустил ведро. Поставил сумку у ноги. Достал из кармана джинсов мятую бумажку и посмотрел на неё, потом на номер дома, потом снова на бумажку, будто мог ошибиться.
– Сорок три. Улица Садовая. Всё верно.
– Послушайте, – сказала Вера, – я сейчас позвоню ей. Подождите, пожалуйста, за калиткой.
Он кивнул.
Она ушла в дом, оставив дверь открытой, чтобы слышать, если он решит сделать что-то неожиданное. Пальцы дрожали так, что она три раза набрала не тот номер. Тамара не отвечала. Ни со второго, ни с третьего раза. Вера написала ей: «Срочно перезвони».
Телефон молчал.
Она вышла на крыльцо снова. Мужчина сидел теперь на скамейке у калитки, спиной к дому, глядя вдоль улицы. Будто давал ей время.
– Она не берёт, – сказала Вера.
– Не берёт, – согласился он, не оборачиваясь. – Она и мне не берёт с апреля.
Вера подошла ближе. Остановилась шагах в пяти от него.
– Вы кто ей?
Он обернулся. Теперь она увидела его лучше. Ему было лет пятьдесят пять. Седина шла ровно ото лба к вискам. На левой щеке, над скулой, был маленький старый шрам, сантиметра два, как запятая, поставленная рукой ребёнка. Такой шрам был и у Тамары. На левом виске. Вера сто раз его видела и сто раз не спрашивала.
– Я её брат, – сказал он. – Старший.
На секунду Вере показалось, что она всё это придумала: и мужчину, и его ведро, и шрам. Слишком удобно для истории, слишком по-книжному. Но мужчина перед ней был очень настоящий, усталый, с пыльными кроссовками и лицом, которое за последние сутки явно ничего не ело.
– Вы переночуете где? – спросила она.
– В беседке. У нас там раньше диван стоял, если Тамара его не выкинула. Утром уеду, ни о чём больше не беспокойтесь.
– Там сыро.
– Я привык.
Она посмотрела на него, и что-то в ней перевернулось. Не жалость. Скорее узнавание: он стоял у калитки с видом человека, который давно привык быть лишним и знает, как это делается технически. Не мешать. Не требовать. Не занимать места больше необходимого.
– Нет, – сказала Вера. – Так не будет.
Она завела его на кухню. Ему было неловко. Он останавливался на пороге каждого помещения, будто просил разрешения войти.
– Садитесь, – сказала Вера. – Чай без сахара или с?
– С сахаром. Две ложки.
– У меня ещё малина сушёная есть.
– Малина – это хорошо. Мама всегда с малиной заваривала, когда мы простужались.
Он сел на табурет у стола. Табурет скрипнул, он привычно подогнул под себя одну ногу, как будто раньше уже сидел тут так часто.
Вера достала из шкафа вторую кружку. Простую, белую, с маленькой выщербиной на краю. Он взял её, повертел в руках, посмотрел на выщербину, и на скуле у него дрогнуло.
– Это моя кружка, – сказал он тихо.
– В каком смысле?
– Я её подарил маме. Лет сорок назад. На день рождения. Мне тогда пятнадцать было, в школе на трудах учили, а надо было подарок. Пошёл в сельпо, купил самую дешёвую, какая была. Мама потом всю жизнь из неё пила.
Он поставил кружку на стол и отпил. Кружка была пустая. Он этого не заметил.
– Тамара вам про меня рассказывала? – спросил он, не поднимая глаз.
– Она сказала один раз, что у неё есть брат и что он живёт в Сибири. Больше ничего.
– Ну хоть так.
Он помолчал. Вера налила кипяток в его кружку, потом в свою. Бросила в обе по ложке сушёной малины. По кухне пополз запах, густой и тёплый, как старое одеяло.
– В девяносто девятом я уехал на Север, – начал Николай, глядя в свою кружку. – Тогда у нас тут работы не было. А в Братске я устроился на комбинат, мастером. Платили. Я семье отправлял.
Он говорил короткими кусками, будто рубил дрова.
– Вначале приезжал два раза в год. Потом реже. Жена мне там родила сына, Лёшу. Лёша рос, школа, институт, всё. Мама здесь сдавала. Сердце. Сначала лёгкое, потом всё хуже. Тамара её возила по больницам. Я деньги присылал.
– А приехать?
– А приехать я не мог.
Он сказал это ровно, но что-то в его голосе говорило, что он произносит эту фразу, наверное, сотый раз, сначала вслух, потом мысленно, потом снова вслух, и никак не может в неё сам поверить.
– Не мог, в смысле работа?
– Работа. Да. И не только. Я боялся, Вера. Я боялся увидеть её такой, какой она стала. Я её помнил другой. Сильной. Большой. Она у нас печку сама клала. Руки у неё были как у кузнеца.
– А в последний раз вы её видели когда?
– В семнадцатом году. На Пасху. Она ещё сама ходила. Потом слегла. Потом… потом её не стало. В марте, в двадцатом. А я в это время сидел в Братске в двухкомнатной и не мог сесть в самолёт.
Он замолчал. Вера тоже.
За окном стучал о сетку комар. В комнате наверху скрипнула половица, хотя там никого не было. Дома умеют скрипеть сами, в тишине, будто вспоминают чужие шаги.
– Тамара всё на себя взяла, – говорил Николай дальше, уже тише. – Больницу, документы, девять дней, сорок. Я приехал только к сороковинам. На три дня. Она мне не то чтобы слова плохого не сказала. Она просто смотрела мимо меня. Я уехал и понял, что всё.
– Что всё?
– Что это теперь навсегда.
Он сделал большой глоток, обжёгся, не поморщился.
– Я два года ей не писал. А в этом году решил: всё, нельзя так. Поговорить надо. Я вернулся в Москву в апреле. Лёша тут учится, невестка с внуком. Я подумал: поеду на дачу, посмотрю, что с домом. Сад у мамы был такой… Там яблоня, «белый налив», отец её посадил, в пятьдесят шестом. Я помнил её маленьким деревцом. А сейчас, думаю, засохла.
Вера помолчала. Потом сказала:
– Яблоня живая. Я сегодня проходила мимо, у неё кора потрескалась, но ветки в почках.
У Николая дрогнули губы. Он сделал вид, что не расслышал.
Вера встала, прошла к окну. За окном уже было совсем темно. Фонарей на улице Садовой не было, только кое-где в окнах соседних домов горел свет. Где-то близко звенела железка на ветру.
– Вы останетесь в доме, – сказала она, не оборачиваясь. – На втором этаже есть комната.
– Вера, не надо.
– Надо. До Москвы вы доедете в час ночи, если не позже. А завтра утром я снова позвоню Тамаре. Если она не приедет, мы решим вдвоём.
Он не возражал. Не благодарил. Просто встал, подхватил свою сумку и пошёл за ней на второй этаж.
Комната была маленькая, с покатым потолком. Железная кровать, покрытая старым клетчатым пледом. Над кроватью маленькая полка с книгами. Вера зажгла свет. Николай остановился на пороге. Посмотрел на полку. Губы у него дрогнули во второй раз за вечер.
– Это моя комната, – сказал он. – Я здесь жил, когда приезжал.
– Вот и хорошо.
Она вышла, оставив его одного.
Спустилась вниз. Прошла на кухню, вымыла обе кружки, поставила их на сушилку. Белую, с выщербиной, поставила отдельно, на тряпочку.
Потом села снова на крыльцо. Ночь была тёплая. Над соснами стояли крупные, мохнатые звёзды, такие, каких в городе не бывает.
Вера думала о Саше.
Когда он ушёл в январе, она три недели ни с кем не разговаривала, кроме Оли. А Оля тогда сказала одну вещь, которую Вера старалась забыть. Оля сказала: «Мам, я понимаю папу. Ты с ним последние пять лет вообще не разговаривала. Ты только говорила ему, что покупать и что чинить».
Тогда Вере показалось, что это предательство. Сейчас, сидя на чужом крыльце, она впервые подумала, что это просто правда.
Она не разговаривала с Сашей пять лет. Не потому что не о чем. Потому что устала. Потому что дом, ремонт, мать, которую надо было навещать в Подольске, Олины экзамены, работа, налоги, квитанции. В какой-то момент разговор с мужем стал последним пунктом списка, который никогда не доходил до выполнения.
А в какой-то момент он её просто вычеркнул из своего.
Вера подумала: вот так и Николай свою мать вычеркнул. Не нарочно. Просто из списка. И Тамара его потом вычеркнула, так же.
Она посидела на крыльце ещё минут сорок. Встала, когда над соснами поднялся белёсый свет. Луна вышла из-за дома. В окне второго этажа уже было темно. Николай, видимо, уснул. Или сидел в темноте, что было бы ещё правдоподобнее.
Утро пришло рано и звенело. В пять часов запел соседский петух. В шесть заработала чья-то газонокосилка. В семь Вера услышала, как наверху скрипнула половица.
Николай спустился тихо. На нём была та же джинсовая рубашка, только свежая, из сумки. Волосы мокрые: он, видимо, умылся во дворе, у умывальника, как в детстве.
– Доброе утро, – сказал он.
– Доброе.
Она уже сварила кофе. На столе стоял хлеб, сыр, помидоры, которые она привезла с собой, и банка со сметаной, найденная в холодильнике.
– Будете?
– Буду. Спасибо.
Он сел за стол и ел медленно, тщательно, будто каждую крошку отдельно считая. Вера смотрела на его руки. Руки у него были большие, с крупными венами, с маленьким серым шрамом у основания большого пальца. Такие же руки были у Тамары. Тамара всегда прятала их в рукава, когда нервничала.
– Позвоню ещё раз, – сказала Вера.
На этот раз Тамара ответила. На четвёртом гудке.
– Вер, ты прости, я вчера телефон забыла в машине, мы с Галиной уехали к Вовке. Ты доехала?
– Доехала. Тамара. У меня тут гость.
– Какой ещё гость?
Вера посмотрела на Николая. Он поднял на неё глаза. Жевать перестал.
– Николай.
На том конце провода стало очень тихо. Вера даже подумала, что связь оборвалась. Потом услышала, как Тамара сделала глубокий, свистящий вдох.
– Что он у меня делает.
Это был не вопрос.
– Он приехал вчера вечером. Думал, что дом пустой. Он не знал.
– Ты его впустила?
– Я его пустила переночевать. Он ехал из Братска.
– Вер, – Тамара говорила теперь тихо и очень ровно. Вера знала этот её голос. Так Тамара говорила, когда её дочь в девятом классе принесла домой плохую оценку. – Вер, ты вообще понимаешь, что ты сделала?
– Пока не очень, если честно.
– Я сейчас приеду.
– Тамара.
– Я выезжаю.
Она положила трубку.
Вера осталась стоять с телефоном у уха, слушая короткие гудки. Николай молча допивал кофе.
– Она сейчас приедет, – сказала Вера.
– Я понял.
– Может, вам уехать до её приезда?
– Нет. Если я уеду, это уже будет навсегда. Вы же понимаете.
Вера посмотрела на него внимательно. И кивнула.
Два часа оказались длинные, как чужая жизнь.
Николай не сидел без дела. Он нашёл в сарае молоток и ящик с гвоздями, поправил покосившуюся штакетину в заборе со стороны соседей, прибил отвалившийся плинтус на крыльце. Работал молча, ровно. Вера смотрела на него с крыльца, подогнув под себя ноги.
– Вы так тут жили? – спросила она в какой-то момент.
– Летом, – ответил он, не оборачиваясь. – Каждое лето. Пока не уехал.
– А потом?
– А потом приезжал на выходные, пока мама была жива. Она мне всегда список готовила. Крышу подбить. Розетку заменить. Смородину подрезать. Тамара смеялась, говорила: ты у неё как бесплатный работник.
– А Тамара что делала?
– Тамара варила варенье.
Он сказал это не с обидой. С нежностью.
– Она и сейчас варит?
– Не знаю. Наверное. Она всегда варила. У мамы был специальный большой медный таз, мы его с базы привезли, когда мама ещё учительницей работала. В нём мама варенье варила. Тамара на этой кухне училась.
Вера посмотрела на старую плиту. Плита была электрическая, с двумя конфорками, советская. На ней лежало чугунное кольцо, потемневшее по краям.
– Медный таз, – повторила Вера. – Он ещё здесь?
Николай выпрямился. Приложил руку к пояснице.
– В сарае должен быть. На верхней полке.
Около полудня у калитки послышался звук машины. Потом хлопнула дверца. Потом резкие быстрые шаги по каменной дорожке.
Тамара вошла в сад, не открывая калитку до конца, а протискиваясь в неё боком. Она была в спортивных брюках и белой футболке, волосы стянуты в хвост. Лицо бледное до синевы.
Она остановилась посередине двора, увидела Николая у забора и замерла.
Он выпрямился. Положил молоток в ящик. Ящик поставил на землю. Сделал шаг ей навстречу и сразу остановился.
– Здравствуй, Тома.
Тамара не ответила. Она посмотрела на Веру.
– Ты, – сказала она, – выйди.
– Тамара…
– Выйди, пожалуйста, в дом. Я с ним поговорю одна.
Вера встала со ступеньки. Посмотрела на Николая. Он едва заметно кивнул ей: иди. Вера зашла в дом, закрыла за собой дверь, но не плотно. Встала у окна на кухне.
Тамара сорвалась на третьей фразе. Вера слышала обрывки сквозь открытое окно. «Ты где был. Ты где был, когда она тут лежала. Я одна. Я одна всё. Я одна».
Потом наступила тишина. Длинная.
Потом Вера услышала голос Николая:
– Тома. Я знаю.
И снова тишина.
Вера поставила чайник. Не потому что хотела чаю. Просто руки должны были что-то делать.
Через минуту дверь в дом открылась. Вошла Тамара. Одна. Лицо у неё было мокрое, но не по-обычному мокрое, а так, как будто она давно разучилась плакать по-человечески и вспомнила только сейчас.
– Где он?
– В саду.
– Я ему сказала уезжать.
Тамара села на табурет и положила голову на стол. Не на руки, а прямо щекой на столешницу. Сидела так очень долго.
Вера не подходила. Просто стояла у окна.
– Вер, – сказала Тамара наконец, не поднимая головы, – ты думаешь, я дура, да.
– Я не думаю.
– Я не могу. Я не могу его простить. Я десять лет одна всё тянула. Маму. Отца. Всё. А он в своём Братске. С новой женой, с новым сыном. А я тут.
– Я знаю.
– Ничего ты не знаешь.
Тамара подняла голову. Глаза у неё были красные и очень молодые.
– Ты не знаешь, как это, когда у тебя мама каждую ночь зовёт сына по имени. А сын не приезжает. А ты сидишь рядом. И злишься. Сначала на него. Потом на неё. Потом на себя. А она всё зовёт.
Вера молчала.
– И я сидела. И я её не могла… я её не могла иногда даже обнять. Потому что она меня не звала. Она его звала.
Вера подошла и села напротив Тамары. Их колени почти касались под столом.
– Тома.
– Что.
– Я Саше пять лет ничего важного не говорила.
Тамара подняла глаза. Она не понимала.
– Я жила с ним в одной квартире и не говорила ему ничего важного. А потом он ушёл. И я поняла, что за эти пять лет он меня сто раз звал. А я не слышала. И теперь поздно. Поздно не потому, что он к другой ушёл. А потому что я с ним эти пять лет потеряла. И не вернёшь уже.
– При чём тут…
– При том, что у тебя есть сейчас. А у меня нет. Он стоит в саду. Ему пятьдесят пять лет. У него седина. Он сегодня ночью в своей детской комнате не мог заснуть, я слышала, он по полу ходил до утра. Он тебе не чужой, Тома.
– Он мне стал чужой.
– Он тебе стал виноватый. Это не то же самое.
Тамара долго смотрела на Веру. Очень долго.
– Я ему всё сказала.
– Ты ему сказала, что тебе больно. Это не всё.
– А что ещё.
– А ещё, что ты его все эти годы ждала.
Тамара закрыла лицо руками.
Она сидела так минут десять. Вера не трогала её. В окно было видно, как Николай стоит у яблони и смотрит в сторону дома. Просто стоит. Не подходит.
Потом Тамара встала. Вытерла лицо рукавом футболки. Сказала Вере:
– Чаю мне потом налей. Крепкого.
И вышла в сад.
Вера не пошла за ней. Она налила в чайник воды, поставила на плиту. Достала из пакета банку варенья, которую ей вчера сунула в дорогу соседка по лестничной клетке. Вишнёвое, прошлогоднее. Положила к вишне блюдце, ложки, три кружки. Одна из них – та самая, белая, с выщербиной.
Через окно она увидела, как Тамара и Николай стоят у яблони. Яблоня была старая, наклонилась в сторону забора, но на концах ветвей уже сидели мелкие, ещё зелёные, твёрдые завязи.
Николай показывал сестре на что-то у корня. Тамара присела, потрогала землю. Николай тоже присел. Они сидели на корточках рядом, два немолодых человека, и смотрели на корень старой яблони, которую их отец посадил в пятьдесят шестом году.
Вера отвернулась от окна. Ей показалось, что смотреть на это неправильно.
Чайник засвистел.
Тамара и Николай вошли в дом минут через сорок. Молча. У Тамары глаза были распухшие, у Николая сухие и очень серьёзные.
– Садитесь, – сказала Вера. – Я чаю заварила. С малиной.
Они сели за стол. Тамара села напротив брата. Николай взял белую кружку с выщербиной. Тамара посмотрела на кружку, потом на брата, потом на кружку снова. Губы у неё дрогнули.
– Ты её помнишь? – спросил он.
– Конечно.
– Мама из неё пила до последнего.
– Я знаю. Я её мыла каждый вечер.
Она сказала это так, будто выкладывала на стол самую тяжёлую из всех карт, какие у неё были. Николай не ответил. Положил руку на стол. Тамара, после длинной паузы, положила свою рядом. Не сверху, не сжимая. Просто рядом, так, что мизинец её касался его ладони.
Вера разлила чай. Три кружки. Пар поднимался ровно.
Они сидели втроём долго. Говорили понемножку, о разном. О Вовке, которому в следующем году в первый класс. О Лёше, который в институте. О том, что яблоню надо белить, потому что на коре какие-то жучки. О том, что крышу, кажется, придётся перестилать на следующий год.
Не говорили только о маме. Но она всё равно сидела с ними, почти физически, на четвёртом, пустом месте у окна. Ей было в этой кухне хорошо. Наконец-то её сын и её дочь сидели рядом, и обе её руки лежали рядом на столе.
К вечеру Николай собрался уезжать. Сказал, что приедет в субботу, если Тамара будет.
– Я ключи тебе отдам, – сказала Тамара, когда они вдвоём с Верой вышли проводить его до калитки. – Обе половины отдам. Тут твоя комната. Тут твой сад. Приезжай.
Николай не ответил сразу. Он посмотрел на дом, на окно второго этажа, на дорожку, по которой вчера шла Вера, крепко сжимая в кулаке чужие ключи.
– Я приеду в субботу, – сказал он. – Если ты дома будешь.
– Я буду.
Он открыл калитку. Пружина скрипнула знакомо, как вчера. Николай шагнул на улицу, остановился, обернулся.
– Вер, – сказал он. – Спасибо.
– За что.
– За кипяток.
Он повернулся и пошёл по улице Садовой в сторону автобусной остановки. Вера и Тамара стояли у калитки, пока его высокая фигура не свернула за угол.
Потом Тамара сказала:
– Оставайся. Я тебя не выгоню.
– Я ещё поживу.
– Поживи, Верочка. Тут хорошо.
Они вернулись в сад. В саду пахло вечерней травой, разогретым деревом и чуть-чуть тем сладковатым запахом, который вчера Вера не могла распознать. Сейчас она поняла. Это пахла старая яблоня, у которой на ветках сидели мелкие, ещё зелёные, твёрдые завязи.
Вера подошла ближе, положила ладонь на потрескавшуюся кору. Кора была тёплая, как чужая рука, которая наконец перестала быть чужой.
Она подумала: надо завтра позвонить Оле. Не спросить, ест ли она. А просто сказать, как у неё, у Веры, дела.
Вера сняла с пояса связку ключей, посмотрела на неё, вздохнула и положила ключи на подоконник кухонного окна, с внутренней стороны. Будто они наконец-то доехали до места назначения.