– Теперь твоя очередь, – сказала мама и поставила клетчатую сумку на колёсиках посреди прихожей.
Колёсики оставили две тонкие чёрные полосы на светлом ламинате, и я почему-то смотрела только на них.
Мама развязала косынку. Янтарные бусы стукнули о пуговицу пальто, она поправила их пальцами, как чётки. Эти бусы я помню с детства: тяжёлые, тёплые, с одной треснутой бусиной у самого замка.
– Какая очередь? – спросила я.
– Ты что, не понимаешь? Я вырастила тебя одна, теперь твоя очередь. Поживу у тебя. Поухаживаешь.
Я потрогала мочку уха. Там маленький шрам, остался с шести лет, когда мама сама прокалывала мне ушки иголкой и ниткой. Привычка дурацкая. Когда нервничаю, рука сама идёт.
– Мам, у меня одна комната.
– Ничего. Я на кухне посплю. Я неприхотливая.
До этого вечера у меня была жизнь, в которую я очень долго заходила. Тридцать два года, своя однушка на Ленинском, купленная в ипотеку, работа дизайнером в небольшом бюро, Кирилл по субботам. Кирилл варил кофе как-то особенно, медленно, и мы могли молчать рядом по часу, и это было нормально.
В пятницу вечером я налила себе вина, открыла ноутбук, в сотый раз посмотрела эскиз гостиной со светлым деревом. И тут позвонили в дверь.
Раньше мама всегда предупреждала: приеду, мол, на пару дней, ягод привезу. Сейчас она стояла на пороге со всем, что у неё было: сумка, пакет с кастрюлей, икона Богородицы, завёрнутая в кухонное полотенце.
К утру в моей квартире появились мамины тапочки в коридоре, мамин халат на ванной, мамин календарь с котятами на холодильнике. Мою кофемашину она отодвинула к стене, а на её место поставила алюминиевый чайник со свистком.
– Зачем тебе эта штука гудит? – сказала мама. – Чайник должен звать. Это уютно.
Я кивнула. Потрогала мочку уха.
В обед мама прошлась по квартире и вынесла вердикт: книжный шкаф стоит не там, мешает свету; диван надо отодвинуть; шторы тёмные, давят. Я работала из дома и слышала, как за стеной двигается мебель. Один раз громко ухнуло. Я не пошла смотреть.
В воскресенье позвонил Кирилл.
– Алён, я тебе три раза набирал. Ты в порядке?
– У меня мама приехала.
– Надолго?
Я помолчала.
– Не знаю.
Через час мама взяла мой телефон, чтобы посмотреть погоду, так она сказала. А потом я услышала из кухни её ровный, терпеливый голос:
– Кирилл, здравствуйте. Это Тамара Викторовна. Вы Алёночке пока время дайте, у нас тут семейные дела. Не звоните, хорошо? Я вас очень прошу.
Я стояла посреди комнаты с чашкой остывшего кофе. Чашка дрожала мелко, как телефон в режиме вибро. Я поставила её на стол. Подошла к двери. И не нажала на ручку.
Пальцы сами потянулись к мочке уха.
В среду мама протянула мне маленький бархатный мешочек.
– Это тебе. Я заказала.
Внутри был брелок: серебряный ландыш на цепочке. И дубликат моего ключа.
– Зачем? – спросила я.
– На всякий случай, доча. Вдруг я твой потеряю. У меня свой будет, у тебя на брелочке этот. Удобно.
Я взяла ландыш. Холодный, лёгкий. Положила в карман халата и забыла.
В четверг мама пересмотрела мой холодильник и выкинула то, что считала нездоровым: йогурты, сыр с плесенью, бутылку белого. В пятницу позвонила тёте Гале и сказала, что живёт у дочки и потихоньку всё налаживает. В субботу за ужином уронила:
– Кирилл не наш человек. У него глаза не добрые.
Я молчала. Я разучилась говорить за неделю.
Перелом случился во вторник. Я вернулась с работы раньше, со встречи. Дверь открыла своим ключом. В коридоре пахло пирогом с капустой, и сначала я подумала: ну и ладно, пускай.
Прошла в комнату. Мама сидела на полу у комода, между стопок белья. На коленях у неё лежала моя зелёная папка. Та, что я держала за полотенцами на верхней полке. Договор на квартиру, справки, копия паспорта, коды от налоговой. Мама медленно фотографировала каждую страницу на телефон.
Она подняла глаза. Не вздрогнула. Не покраснела.
– Доча, я просто хочу знать, всё ли у тебя в порядке с документами. Мать имеет право.
Я стояла в пальто. В руке ключи. Ландыш я к ним так и не прицепила, он лежал отдельно в кармане.
– Мам, я не очередь, – сказала я тихо. – Я человек.
Она моргнула.
– Что ты такое говоришь.
– Я тебе не должна жизнь. Я тебе должна заботу. Это разные вещи.
– Ах вот как ты заговорила. После всего.
Я смотрела на янтарные бусы. Мама перебирала их быстро, бусина за бусиной, и треснутая всё попадала под большой палец.
В тот же вечер я вызвала мастера и поменяла личинку замка. Мама собирала клетчатую сумку и громко вздыхала. Потом сказала, что поедет к тёте Гале, раз дочери мать больше не нужна. Я заказала ей такси, дала денег, проводила до подъезда. Поцеловала в висок. От неё пахло пирогом и янтарём.
Когда я вернулась в квартиру, было очень тихо. На холодильнике висел календарь с котятами. Я сняла его, аккуратно свернула, положила на полку у двери. Мамин календарь, мама заберёт.
Достала из кармана халата серебряный ландыш. Положила его в коробку из-под чая, где у меня лежат пуговицы и старые билеты. Закрыла крышку.
Поставила чайник. Не алюминиевый. Свой.
Кирилл написал. Спросил, можно ли завтра приехать. Я долго смотрела на сообщение. Потом потрогала мочку уха и убрала руку. Пальцы не дрожали.
Я ответила коротко: приезжай.
Я правильно сделала. Наверное.