В кухне пахло жареным луком и капустным пирогом. Артём замер с куском пирога в руке, и часы на его запястье сползли набок. Татьяна успела разлить чай, прежде чем поняла, что произошло. Виктор Сергеевич никогда не говорил такие вещи между делом. Он ждал воскресного обеда, ждал, пока соберутся все.
— В смысле, пап? — Артём усмехнулся, поправил ремешок. — Мы что, в колхозе?
— В смысле, что я переписываю дачу на Таню, — отец отрезал ещё кусок пирога. — Документы у нотариуса в среду.
Карина, жена Артёма, перестала жевать. Племянник Ванька водил вилкой по тарелке, не поднимая головы. Татьяна держалась за чашку обеими руками, как будто та могла улететь.
— Это шутка, я надеюсь, — Артём отодвинул тарелку. — Дача общая. Мамина. Бабушкина. Какое право...
— Право у меня одно, — Виктор Сергеевич посмотрел на сына через стол. — Дача оформлена на меня. И я решаю.
Татьяна помнила первый ремонт. Шесть лет назад крышу повело после зимы, и отец не справлялся один. Она брала отпуск в июле, ехала с мужем и двумя детьми, и они вчетвером перекладывали шифер. Артём в тот год был в Турции. Прислал фотографию с бассейном и подпись: «отдыхаем за всех».
Потом был забор. Старый рухнул, новый ставили в три захода: сетка, столбы, ворота. Татьяна возила доски на своей старой «Ладе», потому что у брата машина «слишком чистая для этого». Так и сказал по телефону. Она тогда не обиделась. Привыкла.
Каждое лето одно и то же. Татьяна сажала картошку в мае, окучивала в июне, копала в сентябре. Артём приезжал в августе на шашлыки, привозил гостей, оставлял за собой пустые бутылки и салфетки в траве. Уезжал в воскресенье вечером, целовал отца в висок и говорил:
— Пап, ты держись тут. А мы как-нибудь заскочим.
Заскакивал он раз в год.
Татьяна вела тетрадь. Простая школьная, в клетку, с обложкой в синие квадраты. Туда она записывала всё: кубометр доски, мешок цемента, рулон рубероида. Чеки складывала в карман на задней обложке. Не для того, чтобы кому-то предъявить. Просто привычка с работы. Она была бухгалтером в районной поликлинике.
— У меня вопрос, — Артём встал из-за стола. — А кто решал, что Танька там работает? Я тоже работаю. На своей работе. Деньги в семью приношу.
— Деньги ты в семью свою приносишь, — отец говорил спокойно. — На дачу не приносил ни рубля.
— Я подарки делаю!
— Один мангал за десять лет.
В кухне стало тихо. Карина медленно жевала пирог, глядя в скатерть. Ванька впервые поднял глаза.
— Бабуль, а правда, что папа хотел дачу продать? — спросил он у Татьяны. Иногда он её так называл, путая.
Артём резко повернулся к сыну.
— Ваня, ешь и молчи.
— А что? Ты же сам говорил, что если бы дача была твоя...
— Я сказал, ешь.
Татьяна поставила чашку. Чай давно остыл. Она посмотрела на брата, и в груди стало тесно, как перед длинным разговором.
— Ты собирался её продать?
— Не собирался. Думал. Это разные вещи.
— И с кем ты это думал?
— Это не твоё дело.
Виктор Сергеевич отодвинул стул. Встал, подошёл к буфету, открыл нижнюю дверцу. Достал серую папку.
— Вот, — он положил папку перед сыном. — Тут всё. Что когда сделано, кем оплачено. Танины записи. Я проверял.
Тетрадь лежала между ними как улика. Артём не открывал. Поправил часы.
— Серьёзно, пап? Ты прямо учёт ведёшь?
— Я не веду. Таня ведёт. Я только сложил.
— И сколько там?
— Восемьсот сорок две тысячи. За семь лет. Без её работы. Только материалы и работники.
Карина закашлялась. Ванька опять уткнулся в тарелку. Татьяна смотрела на тетрадь, на синюю обложку, на свой почерк, торчавший из-под папки. Она не знала, что отец всё это сохранил. Думала, тетрадь у неё дома лежит в шкафу.
— Ну хорошо, — Артём сел обратно. Голос стал тише, мягче, такой бывал у него, когда он чего-то хотел. — Давай по-честному. Половину Тане. Половину мне. Я верну ей всё, что она вложила. В рассрочку.
— В рассрочку, — отец кивнул. — Сколько лет?
— Ну... десять.
— Десять лет ты будешь возвращать то, что она уже потратила. А кто за это время будет крышу чинить?
— Найдём кого-нибудь.
— Найдём, — отец усмехнулся в первый раз за обед. — За чей счёт?
Татьяна молчала. Она смотрела на брата и видела не сорокалетнего мужчину, а семилетнего мальчишку, который прятался за её спиной, когда соседский пёс лаял из-за забора. Тогда она его защищала. Теперь он требовал то, к чему не прикасался.
Она заговорила медленно:
— Артём, я не претендовала на дачу. Я просто туда ездила. Потому что папа один, и крыша течёт, и забор падает. Я ничего не считала специально. Тетрадь это для себя. Чтобы знать, сколько в этот год вышло.
— Ну вот и не считай!
— Я не считаю. Считает папа.
Виктор Сергеевич взял со стола нож и отрезал ещё кусок пирога. Положил Татьяне на тарелку.
— Ешь. Остынет.
Артём смотрел на отца, на сестру, на сына, который ковырял вилкой картошку. Поправил часы в третий раз. Карина положила руку ему на запястье, тихо сказала что-то, чего Татьяна не расслышала.
— Знаешь что, пап, — Артём встал. — Делай как хочешь. Только потом не зови меня крышу чинить.
— Не позову, — спокойно сказал отец. — Таня позовёт. И я приеду.
Они с Кариной ушли через десять минут. Ванька задержался у двери, помахал Татьяне, прошептал «пока, теть Тань» и побежал догонять родителей. Дверь хлопнула, в квартире стало слышно, как тикают часы на стене.
Отец сел через стол, отодвинул папку.
— Ты прости меня. Что при всех.
— А по-другому никак.
— По-другому он бы не услышал.
Она кивнула. Открыла тетрадь на последней странице. Там, под колонкой цифр, стояло её же: «Май, рассада помидоров, 1200». И рядом, карандашом: «Папе сказать про новый шланг».
— Шланг я уже купил, — сказал отец, заглянув. — Ты не успела.
— Когда?
— Вчера. В магазине у автостанции.
В среду они поехали к нотариусу вместе. Татьяна за рулём, отец рядом. По дороге заехали в магазин, отец купил два саженца смородины. Сказал, посадим в субботу.
Артём не звонил неделю. Потом написал, коротко: «Поздравляю с приобретением». Татьяна не ответила. Перечитала, удалила, открыла фотографии дачи. Старый забор, новый забор. Крыша до и после. Грядки в мае, грядки в августе.
В субботу она поехала на дачу одна. Отец остался в городе, простудился. Татьяна копала ямы под смородину, и руки болели в локтях, как всегда после зимы. Над участком летали стрижи, низко, перед дождём.
Когда стемнело, она затопила печь, заварила чай, села на крыльцо. На столе лежала тетрадь в синюю клетку. Открытая страница, пустая. Она написала сверху: «Июнь. Смородина, два куста, 600 рублей. Папин взнос».
Закрыла. Поставила чашку. Слушала, как поёт чайник во второй раз, потому что первый она пропустила.
Отец был прав. Дача доставалась тому, кто на ней работает. Не потому, что справедливо. А потому, что иначе она перестаёт быть дачей и становится спорным имуществом. А спорное имущество никто не любит.
Татьяна подумала о брате. О том, что когда-нибудь он позвонит и скажет, что хочет приехать. И она ответит: «Приезжай». И поставит ему чай. А потом, может быть, попросит помочь с забором. Если откажется, ничего страшного. Забор она поставит сама. Уже умеет.