Слава щёлкнул пустой зажигалкой. Туда-сюда, туда-сюда. Бросил курить три года назад, а зажигалку всё носил в кармане джинсов и каждый вечер выкладывал на стол рядом с тарелкой.
«Либо твоя мать съезжает, либо я», сказал он и положил зажигалку перед собой. «Решай до выходных».
Я провела большим пальцем по левому запястью. Туда-сюда, как он своей зажигалкой. Привычка с детства, когда в школе вызывали к доске.
В коридоре зашуршали тапочки. Мама шла в ванную, и я знала, что она будет идти бесшумно. Семьдесят четыре года, а всё боится помешать.
«Слышишь?» — он кивнул на дверь. «Ходит. Кашляет. У нас кухня пахнет валерьянкой».
Я попросила тише: она услышит. А он ответил, что и пусть слышит, сама тогда поймёт.
Я встала, открыла холодильник. Там был кефир, который мама пила на ночь, и блюдце с накрытой котлетой. Мама всегда оставляла мне еду, когда я задерживалась на работе, а Славе нет. Слава замечал.
«Я подумаю», сказала я.
Он забрал зажигалку и ушёл в комнату.
Мама приехала к нам в апреле. Не сразу, не по моей просьбе. Я собиралась к ней, в её однушку на Костромской, но в тот вечер позвонила соседка тётя Зина и сказала, что мама третий раз за неделю забывает выключить плиту. В первый раз сожгла чайник. Во второй кастрюлю. В третий тётя Зина почувствовала газ в подъезде и побежала.
«Верочка, я больше не могу её одну караулить», сказала она в трубку. «У меня своё сердце».
Я приехала через два часа. Мама сидела на кухне и плакала. Только отошла, говорит. На минуту.
В прихожей пахло гарью. Я собрала её вещи в одну сумку: радиоприёмник «Океан», старый, в чёрном корпусе, мама слушает его с моих школьных лет. Шерстяной плед в красно-синюю клетку, бабушкин ещё. Альбом с фотографиями. Аптечку. Тапочки.
Слава встретил нас в дверях. Улыбался. Помог занести сумку. Сказал маме располагаться и чувствовать себя как дома.
Мама расплакалась и обняла его. Слава погладил её по плечу и посмотрел на меня поверх её головы. Взгляд был спокойный, доброжелательный. Тогда я подумала: повезло мне с мужем.
Первую неделю всё шло мирно. Мама сидела в маленькой комнате, читала газеты, слушала своё радио тихо-тихо, чуть громче шёпота. На кухню выходила, когда я была там. Со Славой здоровалась и сразу уходила.
Я говорила: мам, не стесняйся, это твой дом теперь. А она отвечала, что не стесняется, просто не хочет мешать.
Через две недели Слава начал замечать. Сначала запах. «Чем у нас пахнет?» Корвалолом, отвечала я, маме нехорошо было утром. Открой окно, говорил он.
Через месяц — тапочки в коридоре. Зачем три пары, можно одну убрать. Это её, в них она на кухню ходит. Пусть в комнате переобувается.
Я переставила мамины тапочки в комнату. Мама заметила и сама стала прятать их под кровать.
В мае Слава перестал ужинать со мной на кухне. Брал тарелку и шёл к телевизору. Я звала маму попить чаю. Мама отвечала, что уже попила, идите вдвоём.
Вдвоём не получалось: Слава сидел один. Я ужинала с мамой. Мама нарезала хлеб мелко-мелко, как для ребёнка, и подкладывала мне в тарелку лучшие куски. Я ела и трогала запястье под столом.
В июне я простыла. Слегла на три дня с температурой. Слава был в командировке, мама за мной ухаживала. Варила куриный бульон, поила малиной с чаем. Когда Слава вернулся, на кухне стоял запах лекарств и куриного жира. Он понюхал воздух и ничего не сказал. Но вечером, когда мы остались в спальне, бросил в потолок: «У нас тут не больница».
В прошлую субботу был случай с радиоприёмником. Мама прибавила звук, диктор читал прогноз погоды. Громко не было, я слышала из кухни, но разобрать слов не могла. Мама плохо слышит на левое ухо.
Слава вышел из комнаты. Я не видела, я мыла посуду. Я только услышала.
«Антонина Павловна. Сделайте тише. Или совсем выключите».
«Сейчас, Слава, сейчас».
«Не "сейчас". Сейчас».
Радио замолчало. Я домыла тарелку и поставила её на полку. Руки были мокрые, я не вытерла их сразу.
Тем же вечером я позвонила тёте Зине.
Мама собралась за час. Плед в красно-синюю клетку, альбом, аптечку. Радиоприёмник завернула в полотенце, долго затягивала пакет. Тапочки взяла в руки, не стала класть в сумку.
Слава вызвал ей такси. Вышел в коридор, сказал: «Счастливо, Антонина Павловна». Мама кивнула и не обняла его.
Я спустилась с ней до подъезда. На улице было тепло, пахло тополями. Мама остановилась у машины и посмотрела на меня. Ничего не сказала. Я тоже.
Такси уехало. Я постояла на тротуаре, провела большим пальцем по запястью. Туда-сюда.
Потом поднялась домой. Слава сидел у телевизора. На кухне в холодильнике стоял только его кефир.
Я правильно сделала. Наверное.