– Куда тебе учиться в сорок четыре? – Олег не отрывал глаз от телевизора. Пульт щёлкнул, картинка сменилась.
Я положила перед ним распечатку. Чек об оплате первого модуля. Двадцать восемь тысяч из моих отложенных.
Он опустил пульт на колено. Поднял глаза. Посмотрел так, как смотрят на чужого ребёнка, который перепутал подъезд.
– Вера. Ну ты серьёзно?
– Серьёзно, – сказала я. Пальцы сами потянулись к мочке уха, я поправила серёжку. Привычка с детства, когда нужно собраться.
– Дизайнер интерьеров, – он усмехнулся. – Это сейчас все девочки на ютубе делают. Двадцатилетние. Куда тебе.
– Не куда. А куда хочу.
Он фыркнул и вернулся к телевизору. Пульт щёлкнул ещё раз. Хоккей.
Двадцать два года. Я считала в уме в ванной, пока мыла посуду. В девяносто третьем мы расписались в ЗАГСе в Гольяново, я была в кремовом костюме, мама плакала. С тех пор у меня сменилось три места работы, родилась Лиза, поменялись три холодильника и одна стиральная машина.
Олег за это время не сменил ничего. Та же контора, тот же диван, тот же пульт.
Когда меня сократили из магазина весной, я сидела дома два месяца. Олег сначала молчал. Потом начал спрашивать, что у нас на ужин, словно я тут в отпуске. На третий месяц я открыла ноутбук Лизы. Она оставила свой старый, перед тем как уехать к подруге в Питер на лето. Просто открыла. Просто посмотрела курсы.
Через неделю я записалась. Платила тремя переводами, по частям, чтобы не сразу с карты.
В субботу мы поехали к свекрови. Тамара Ивановна сидела во главе стола и поправляла свои тяжёлые серьги. Золотые, в форме бубликов, они тянули ей мочки.
– Вера, садись, ешь. Ты что-то бледная.
– Спасибо, я нормально.
– Олежик сказал, ты курсы какие-то.
Олег уткнулся в тарелку. Молчал. Пульт он, конечно, оставил дома, но руки лежали так же, будто чего-то держали.
– Дизайн интерьеров, – сказала я.
– Господи. – Тамара Ивановна поправила серьгу. – А чего тебе не хватает? Квартира есть, муж есть, дочка взрослая. У нас в роду никто не маялся дурью.
Я молчала. Пальцы тянулись к мочке уха. Я заставила их лежать на коленях.
– Мам, оставь, – сказал Олег. Без выражения.
– Я что? Я ничего. Просто странно. В сорок четыре.
На обратной дороге в машине было тихо. Олег включил радио, потом выключил, потом снова включил.
– Видишь, – сказал он. – Даже мать не понимает.
Я смотрела в окно. Мимо проезжали огни заправок.
Лиза приехала через две недели на выходные. Привезла грязное бельё и торт. Стала на пороге, посмотрела на меня и сказала:
– Мам, ты другая.
– В смысле?
– Не знаю. Глаза другие.
Вечером мы сидели на кухне, я показывала ей мои первые наброски. Планировки маленьких кухонь. Зонирование однушки. Цветовые карты.
– Это круто, – сказала дочь. – Ты ведь всегда хотела.
– Когда?
– В детстве. Ты мне рисовала комнаты в тетрадке. Ты не помнишь?
Я не помнила. Вернее, помнила, но решила, что забыла.
Олег зашёл, налил себе чаю и постоял в дверях.
– Вы про что шепчетесь?
– Я мамин проект смотрю. Очень классный.
– Угу, – сказал он. Ушёл.
Пульт щёлкнул в гостиной. Громкость прибавилась.
В среду у меня был вебинар. Преподаватель из Москвы, тема – освещение в маленькой квартире. Я села за ноутбук в семь, в двадцать минут восьмого пропал интернет.
Я вышла в коридор. Олег сидел на диване. Роутер был выдернут из розетки и лежал рядом, на тумбочке.
– Что случилось?
– А? – он поднял голову. – А, я случайно. Ногой задел.
Роутер стоит на тумбочке. Высоко. Ногой задеть нельзя.
Я молча воткнула шнур обратно. Села за стол. Записи я нагнала позже, ночью, в наушниках. Пальцы стучали по клавиатуре, и я заметила, что мочку уха я больше не теребю. Я просто работаю.
Через неделю я нашла свою тетрадь с конспектами на кухонном столе. Открытую. На полях Олег написал ручкой: «художница». С восклицательным знаком. И смайлик. Два глаза, кривой рот.
Я стояла и смотрела на этот смайлик. Долго. Потом закрыла тетрадь, очень аккуратно, как закрывают что-то чужое.
В тот же вечер я взяла тетрадь, ручку, ноутбук, зарядку, наушники. Перенесла всё в маленькую комнату, бывшую Лизину. Поставила стол к окну. Купила лампу с регулировкой, тёплую, не белую.
Олег зашёл, когда я прикручивала лампу.
– Это что за переезд?
– Это мой кабинет.
– У нас не однушка, у нас двушка, чего ты выпендриваешься.
– Это Лизина комната была. Теперь моя рабочая.
– А Лиза приедет?
– Лиза приедет ко мне в гости. Как ты.
Он стоял в дверях. Пульт в руке. Щёлкнул, но щёлкать тут было некуда, телевизор в зале.
– Вера. Ты на старости лет с ума сошла.
– Я не молодею, Олег. Я расту.
Он постоял ещё. Потом ушёл. Дверь не хлопнул, прикрыл.
В пятницу я сдала первый учебный проект. Маленькая кухня, шесть метров, для семьи из двух человек. Преподаватель написала в комментариях: «Чувствуется зрелый взгляд. Хорошо».
Я перечитала это слово. Зрелый. Раньше оно меня обижало бы. Сейчас нет.
Олег по вечерам всё так же смотрит телевизор. Я по вечерам сижу за столом у окна. Иногда мы пьём чай вместе на кухне, и он спрашивает, как у меня день. Не с интересом. Из вежливости. Но спрашивает.
Свекровь больше не звонит. Это, наверное, хорошо.
На подоконнике в моём кабинете стоит чашка с карандашами. Лиза прислала фото из Питера: сидит в кафе, рисует в моей старой тетради. Подписала: «По наследству».
Я правильно сделала. Кажется.