Лиза сидела на кухне, поджав ноги под себя на табуретке, и перебирала старый альбом. Бабушка велела найти что-нибудь для школьного задания - «семейная история», как-то так. За окном моросил октябрьский дождь, на плите тихо посвистывал чайник.
– Бабуль, иди сюда. А что это?
Лиза держала в руках чёрно-белую фотографию, потёртую по краям. На ней был двор - деревянные дома, колонка посередине, бельевые верёвки. Люди стояли группой, смеялись чему-то. А в самом углу кадра, наполовину обрезанное, торчало что-то непонятное. Кривое, изогнутое.
Баба Нина наклонилась ближе, поправила очки. И тихонько засмеялась.
– Ох, Лизонька. Это, считай, главный человек нашей улицы был. Точнее, не человек.
– А кто? – Лиза прищурилась.
– Козёл. Борька. Видишь рог в углу? Кривой такой. Он его ещё молодым сломал, в драке с другим козлом, с Базарной улицы. Да-а. Так и ходил всю жизнь - один рог прямой, другой набок.
Лиза посмотрела на фото внимательнее. Действительно - рог. Такой неуклюжий, такой нелепый, что не сразу и догадаешься.
– Ба, расскажи, почему главный?
Нина села напротив, сложила руки на столе. Альбом лежал между ними раскрытый.
– Расскажу. Только ты слушай внимательно.
***
Появился Борька на нашей улице летом. Год был, кажется, шестьдесят пятый или шестой - мне восемь уже было. Привёл его дед Кузьмич с базара. Кузьмич жил в крайнем доме у колонки, один. Жена его, тётя Дуся, померла за зиму до того - болела долго. И вот вышел он как-то весной на крыльцо и говорит маме моей через забор: «Возьму, Тань, кого живого. А то стены давят».
Думали - собаку возьмёт. Или кота. А он привёл козла.
Помню, как сейчас: июль, жарко, мы с девчонками на колонке умывались. Слышим - цокот копыт по асфальту. Оборачиваемся. Идёт Кузьмич, в кепке своей восьмиклинке, в зубах папироса. А за ним на верёвке - здоровенный белый козёл с чёрно-серыми пятнами. Одно на всю спину, другое - на пол-морды. Борода клочьями свисает, глаза жёлтые, зрачок поперёк, как щёлка. И этот рог уже кривой - заметила я сразу.
Двор сбежался смотреть. Тётя Зина из дома напротив - она у нас самая голосистая была - подбоченилась и говорит:
– Кузьмич, ты в своём уме? Куда ты эту скотину притащил?
– Себе притащил, Зинаид, – буркнул Кузьмич. – Не к тебе во двор.
– Ага, не ко мне. Знаю я этих козлов. Через неделю у меня в огороде будет.
Кузьмич хмыкнул, привязал Борьку к колышку у себя во дворе и ушёл в дом. А козёл огляделся, понюхал воздух, посмотрел жёлтым глазом на тётю Зину - и бекнул. Громко так, с раскатом. Будто сказал: «И тебе доброго дня, женщина».
Зина ахнула, плюнула и пошла домой. А мы хохотали до колик.
***
И ведь как Зина накаркала. Через четыре дня всё и случилось.
Утром я проснулась от крика. Открываю окно - а там тётя Зина мечется по своему огороду, в халате цветастом, и причитает на всю улицу. Я выскочила босиком, как была.
На грядке с помидорами лежал Борька. Лежал по-хозяйски, развалившись, и жевал. А вокруг него - обглоданные верхушки. Те самые помидоры, которыми Зина гордилась всё лето. Она ещё на колонке хвасталась: «У меня в этом году такие томаты - на выставку!» Сорт какой-то редкий, ей с работы привезли. Бычье сердце вроде.
– А-а-а, окаянный! Кузьмич, я тебя сейчас!
Зина схватила метлу и стала охаживать козла по бокам. Борька неспешно поднялся, посмотрел на неё с тем самым жёлтым прищуром - как будто оценивал - и пошёл прочь. Не побежал. Пошёл. Вразвалочку. Ещё и оглянулся на пороге огорода: дескать, спасибо за угощение.
Зина рыдала над грядкой как над покойником. Сбежался весь двор. Кузьмич вышел в подштанниках и майке, чесал затылок:
– Зин, прости. Ну ты это... я ему загон сделаю. Крепкий.
– Загон ему! Я тебя самого в загон посажу!
К обеду Кузьмич сделал загон - врыл столбы, натянул проволоку, привязал Борьку на верёвку. Толстую. А Зина три дня ходила по двору и каждому встречному показывала остатки своих помидоров. На четвёртый день уже без слёз. На пятый - со смехом сквозь зубы. А к концу недели у колонки было главное событие лета: «А помнишь, как Борька-то у Зины помидоры...»
Так у нас на улице появилась общая тема для разговоров.
***
Я тебе, Лизонька, вот что скажу. Двор у нас был - пять домов. Дед Кузьмич, мы с мамой, тётя Зина с мужем (он на заводе работал, тихий был, помалкивал), дядя Гриша с женой и баба Маня. Жили все рядом лет по двадцать-тридцать. Друг друга вроде знали - а толком не разговаривали. Кивнут у колонки, спросят про погоду - и всё.
С Борькой стало по-другому.
Месяца не прошло, как он наладился сбегать. Верёвку грыз, проволоку гнул, под забором подкоп делал - в общем, изобретатель. Раз в неделю обязательно где-то да оказывался. То в чужом огороде, то на дороге, то у магазина - сторож его оттуда метлой гонял.
И каждый раз - собиралось пол-двора. Ловить, ругать Кузьмича, обсуждать. Кто-то приносил верёвку, кто-то - гвозди, кто-то просто стоял и комментировал. Дядя Гриша всегда говорил: «Кузьмич, ну ты подумай - ему ж нужно куда-то энергию девать. Зверюга молодая». Зина тут же подхватывала: «Пусть в своём огороде её девает! Чего ему мои помидоры дались?»
И как-то само собой вышло, что мы стали вместе. Не дружно - а вместе. Это разные вещи, Лизонька.
***
Дядя Гриша работал на железной дороге - обходчиком. И вот летом шестьдесят седьмого дядя Гриша купил себе новенький велосипед. Синий «Урал». Сиденье кожаное, спицы блестят, звонок на руле - всё как полагается. Гриша в нём души не чаял. Каждый вечер выходил во двор, ставил велосипед у забора и протирал тряпочкой. Минут двадцать протирал. С любовью.
Жена ему говорила: «Гриш, ты лучше бы за дочкой так смотрел». Он отмахивался.
Ну и вот, как-то в воскресенье. Гриша протёр велосипед, прислонил к забору - и пошёл в дом за квасом. На минуту. Может, на две.
А Борька в этот день был на свободе. Кузьмич чинил загон в очередной раз. Борька гулял по двору и осматривал владения. Дошёл до забора Гриши - увидел велосипед.
Я этого не видела сама. Потом пересказывали соседи, по следам восстанавливали.
Велосипед стоял на солнце. Спицы переливались. Руль блестел. Видимо, Борька решил, что это какое-то новое существо. Большое, рогатое, наглое - и без шерсти. Соперник. Наклонил голову - кривой рог блеснул на солнце - и пошёл в атаку.
Когда Гриша вышел с квасом, велосипед лежал на боку. Руль вывернут набок, переднее колесо погнуто, две спицы - пополам. Борька стоял рядом и удовлетворённо жевал звонок. Звонок он, видимо, считал самой обидной частью соперника.
То, что было дальше, я слышала через два забора.
– КУЗЬМИЧ! Я ЕГО ПРИСТРЕЛЮ! ЕЩЁ РАЗ - ПРИСТРЕЛЮ!
Гриша орал минут двадцать. Кузьмич сначала отнекивался, потом вышел с бутылкой - мириться. Сидели на лавочке до темноты. О чём говорили - не знаю. Только утром велосипед стоял уже в сарае. А Гриша при встрече с Кузьмичом отводил глаза.
А недели через две мама послала меня к Грише за солью. Захожу - а он на крыльце сидит, и в руках у него несколько хлебных корок. Подсохших. Увидел меня, смутился. Сунул корки в карман.
– Ты, Нинка, чего пришла?
– Соли.
– Сейчас.
Принёс соль, проводил до калитки. И уже когда я уходила, услышала - как дверь открывается, как Гриша идёт к забору Кузьмича. И тихонько, оглядываясь, кладёт корки на доску над загоном. Чтоб Борька достал.
Я никому не сказала. Даже маме.
***
Знаешь, что у нас стало? Заговор. Вроде как против Борьки, а вроде как и в его защиту. Все его ругали - и все по-тихому подкармливали. Зина как-то застала Гришу с морковкой у загона. Заорала на весь двор: «А-а, ты значит ему ещё и таскаешь?» Гриша покраснел, пробурчал: «Так это я... чтобы не лез больше. Чем сытее - тем спокойнее». Зина фыркнула. А через три дня я её саму видела с очистками капустными у того же загона. Подошла, бросила, и ходу.
И главное - все об этом знали. И все делали вид, что не знают.
Двор обсуждал Борьку каждый день. По утрам у колонки - что он натворил вчера. По вечерам у скамейки - что натворил сегодня. Зина появлялась первой, с новым обвинением. Гриша вступался - «он же скотина, что с него взять». Баба Маня крестилась: «Бесовское отродье, прости Господи». Мама моя смеялась. Кузьмич отмалчивался, но в глубине души, я думаю, гордился.
Без Борьки и говорить-то было не о чем.
***
А самая знаменитая история - это с почтальоном. Это уже году в шестьдесят девятом было, я в пятый класс перешла.
Пришёл к нам новый почтальон - старого, дядю Колю, на пенсию проводили. Новый был молодой, городской, в новой жёлтой куртке. Знаешь, такой - модный. Куртка ярко-жёлтая, как лимон. Он шёл по улице с сумкой через плечо и что-то насвистывал.
А Борька, как я уже говорила, ярких цветов терпеть не мог. Не знаю почему - может, ассоциация какая в его козлиной голове. Может, в детстве кто пугал. Но вот красное, жёлтое - выходил из себя.
В тот день Кузьмич забыл закрыть загон. Опять.
Борька шёл по двору, никого не трогал. Увидел жёлтую куртку. И понеслось.
Почтальон потом рассказывал - он сначала подумал, что собака. Потом - что бык маленький. Потом просто понял, что бежать. Бежал он быстро, я тебе скажу. До Зининого забора долетел секунд за пять. Перемахнул - и сидит там сверху, на штакетнике. А Борька внизу - копытом землю роет, голову набок, кривой рог нацелен.
Сидел почтальон на заборе долго. Может даже час. Сумку с письмами в траву уронил, кричал «уберите эту скотину!», ругался матом. Двор сбежался смотреть.
И вот тут, Лизонька, я тебе главное скажу. Никто его не спасал. То есть мы все смотрели - и хохотали. Зина вышла со стулом, села. Дядя Гриша сходил домой за фотоаппаратом - тогда у него уже был, «Смена-8». Сделал три кадра. Тётя Маня плакала от смеха, держась за бока. Мама моя стояла у колонки, прикрывая рот ладонью, и говорила: «Господи, грех ведь, грех». А сама смеялась.
Вот это фото на стене у Кузьмича висело потом много лет.
Через два часа Кузьмич вернулся откуда-то - из магазина или ещё откуда - увидел картину, оторопел, увёл Борьку в загон. Почтальон слез, отряхнулся, сказал, что ноги его на этой улице больше не будет. И правда - год потом письма нам приходили через соседнюю улицу. Бабка Маня жаловалась: «Газеты по три дня идут!»
А история про Борьку и жёлтую куртку гуляла по нашему городку, я думаю, лет двадцать. Я её слышала уже когда замужем была, на работе. Кто-то рассказывал, не зная, что я с той самой улицы.
***
Но, Лизонька, не всё было весело. Вот что я тебе расскажу.
Зимой семьдесят первого Кузьмич слёг. Давление. Скорую вызвали - дали укол, в больницу не повезли, сказали: «Лежи, дед, неделю». А как тут лежать? У него козёл некормленый, печка нетопленая, дом пустой.
И тут произошло то, чего я тогда не поняла. А поняла только сейчас, через шестьдесят лет.
Тётя Зина - та самая Зина, которая Борьку проклинала десятый год подряд, которая после случая с помидорами три года при встрече плевалась, - пришла к Кузьмичу с кастрюлькой. Обычной алюминиевой кастрюлькой. В кастрюльке - очистки картофельные, кочерыжки, всё что осталось от ужина.
Постучала в калитку. Кузьмич выглянул в окно - он тогда только лежал и в окно смотрел, других дел не было. Увидел Зину. Замер.
Зина крикнула:
– Кузьмич, твоей животине! А то загнётся.
И поставила кастрюльку у калитки.
Кузьмич смотрел на неё через стекло. Потом поднял руку и помахал. Просто помахал, благодаря.
Зина увидела. Кивнула. И ушла.
Я стояла у нашего окна и видела всё это, как в кино.
Целую неделю, пока Кузьмич лежал, двор кормил Борьку по очереди. Зина - очистками. Гриша - корками и морковкой, уже не тайком. Баба Маня варила ему какое-то месиво из крупы. Мама носила воду. Я бегала смотреть, не сорвался ли с цепи.
Не сорвался. Стоял в загоне тихо, как пёс при больном хозяине. Жевал, что давали. На людей смотрел спокойно. Понимал, кажется, что хозяину плохо.
Через неделю Кузьмич встал. Вышел во двор. Подошёл к загону. Постоял. Потом пошёл к Зине через дорогу, постучал. Она открыла. Он молча отдал ей пустую кастрюльку - отмытую, начищенную до блеска. Сказал только:
– Спасибо, Зин.
И пошёл обратно.
Зина после этого в его адрес плеваться перестала. Ругала Борьку - но Кузьмича уже нет. У нас бы сказали - оттаяло. Столько лет копили - а оттаяло за неделю. И не разговорами, не извинениями. А вот этой кастрюлькой.
***
Борька дожил до зимы семьдесят второго. Семь лет был с нами. По козлиным меркам - нормально, и даже хорошо. По нашим - целая эпоха.
Утро я помню до сих пор. Конец февраля, оттепель только-только началась. Я вышла за хлебом - мама послала. Иду мимо Кузьмичова двора, и вижу: загон открыт, Кузьмич сидит на табуретке. На табуретке - прямо на снегу. Перед ним лежит Борька. Не двигается.
Кузьмич не плакал. Он просто сидел и смотрел. В одной руке - папироса погасшая. Другая лежала на боку Борьки, на том самом большом пятне.
Я остановилась. Не знала, что сказать. Четырнадцать мне уже было, в восьмом классе - а слова не нашлись. Постояла, постояла - и пошла дальше за хлебом. Только потом маме рассказала.
Двор узнал к обеду. Шёл слух - без крика, без обсуждений у колонки. Просто шёл. Зина пришла с пирожками - у неё всегда тесто стояло. Принесла Кузьмичу. Гриша принёс самогон - сам гнал. Сидели в доме у Кузьмича втроём, молча. Я через окно видела - лампа горит, фигуры за столом, никто не разговаривает.
Борьку схоронили на следующий день. Кузьмич сам выкопал яму за домом, в саду. Лопатой землю долбил - мёрзлая ещё была. Гриша ему помогал. Зина стояла поодаль и курила - она по большим делам курила. Я тоже стояла. Мама не пошла.
Закопали. Кузьмич воткнул на этом месте кол - деревянный, обтёсанный. Без надписи. И всё.
***
А дальше, Лизонька, началось то, о чём я и хочу тебе рассказать. Потому что это самое странное было.
Двор затих.
Не сразу. Первую неделю ещё что-то обсуждали - как умер, как закопали, как Кузьмич держится. На вторую - уже начали говорить про другое: про погоду, про магазин, про сериал по телевизору. На третью - у колонки разговоры стали короткими. Минуты на две. «Здрасте». «Здрасте». «Ну как?» «Да ничего». «И у нас ничего». И разошлись.
Я тогда не понимала. Думала - все взрослые, всем дела. Лето пришло - у каждого огород, заботы.
Зина первая сформулировала. Я помню точно - сидим мы с мамой на лавочке, июнь уже, тепло. Зина проходит мимо с ведром, останавливается. И говорит маме:
– Тань, ты заметила? Поговорить-то и не о чем стало.
Мама удивилась:
– Совсем уж не о чем?
Зина махнула рукой:
– Да. Живём рядом все, а разговаривать - не разговариваем. Раньше каждый день: «А Борька-то опять...». И полчаса стоим у колонки. А теперь? О чём говорить?
Мама задумалась. И ничего не ответила.
И тут до меня дошло. Не сразу - потом, когда уже взрослая стала. Двор наш держался не на дружбе. Не на любви какой-то соседской. А на нём. На козле Борьке. На том, что у нас была общая забота - и общая морока. Каждое утро у колонки - новый эпизод. Каждый вечер у скамейки - обсуждение. Без этого мы вдруг оказались сами по себе. С огородами, с телевизорами, с детьми, с делами. И разговаривать стало не о чем.
Дядя Гриша на велосипеде выезжать перестал. Стоит «Урал» в сарае без дела. Я как-то спросила его - почему не катаешься-то? Он усмехнулся, посмотрел в сторону пустого загона:
– А зачем? Бодать его теперь некому. Скучно стало.
***
Кузьмич умер летом того же года. В августе. Сердце - так сказали. Мама говорила - оттого, что один остался. Дом стоял пустой. Загон - пустой. Печка холодная.
Я тогда уже в техникум поступила, в город уехала. Вернулась на похороны. Двор пришёл - все. Зина рыдала так, как когда-то рыдала над помидорами. Гриша пил молча. Баба Маня крестилась.
Кстати, те поеденные помидоры были последними. Потом Зина огурцами увлеклась. Я как-то спросила причину, ведь помидоры у неё такие хорошие были, а тут... Она махнула рукой:
– Раньше хоть охранять было от кого. А сейчас растут себе и растут. Не радует.
***
Вот и вся, Лизонька, история. Двор постепенно расселился. Гриша с семьёй переехал к дочке в Москву, через года три. Баба Маня умерла. Зина дожила до девяноста - но последние годы сидела у себя, не выходила. Я её навещала, когда приезжала. Мы с ней про Борьку вспоминали. И смеялись. И плакали.
Дом Кузьмича снесли. На его месте сейчас недострой. Колонки тоже нет - газ провели, у каждого своя вода.
А фотография эта у меня одна осталась. С углом кривого рога.
***
Лиза молчала долго. Подобрала ноги ещё плотнее, обхватила колени руками. На кухне было тихо, дождь за окном перешёл в крупный, барабанил по карнизу.
Бабушка молчала тоже. Смотрела в окно.
– Бабуль, – сказала Лиза тихо, – а ты что, по козлу скучаешь? Его же все ругали.
Бабушка усмехнулась. Подвинулась ближе, погладила Лизу по голове - по тёмным волосам, заплетённым в косу.
– Эх, Лизонька. Ругают - это ведь тоже от души. Когда человеку всё равно, он молчит.
Лиза подумала. Потом подняла фотографию, всмотрелась в кривой рог в углу кадра.
– Можно я её для задания возьму?
– Бери, – сказала бабушка. – Только не потеряй. У меня одна.
Бывало у вас - поняли цену соседу или знакомому только когда его рядом уже не было?