Кирилл стоял у лотка с помидорами и разговаривал с продавцом на смеси грузинского и русского. Я ждал рядом и уже собирался предложить купить пакет — когда они вдруг оба засмеялись, и Кирилл ушёл с восемью помидорами — ни копейки не заплатив.
— Что ты ему сказал? — спросил я.
— Что в прошлый раз помидоры у него были лучше. Он согласился.
Кирилл переехал из Перми в Тбилиси четыре года назад. Ему сорок три. Раньше работал в логистике, платил ипотеку, имел служебный автомобиль и ездил в Египет каждые полтора года — и считал это нормальной жизнью.
Потом что-то сломалось. Он сам толком не объясняет что. Просто однажды оказался в Грузии с одним чемоданом и без особого плана.
Приехав в гости, ожидал увидеть что-то среднее между бедностью и дауншифтингом с претензией. Вместо этого застал человека, у которого на столе был обед на двоих, домашнее вино, свежий хлеб и полная миска персиков. И всё это, по его словам, стоило ему примерно ничего.
Я не поверил. Но потом три дня смотрел — и стал понимать.
На следующее утро он разбудил меня в половину восьмого.
— Если хочешь увидеть, как работает базар, надо идти сейчас. Через час уже поздно.
Мы пошли не на тот туристический рынок, который все фотографируют, — а на тот, куда ходят местные, когда цены ещё живые. Перед большими праздниками торговцы сбрасывают остатки, которые не переживут жаркого дня.
Кирилл это знал. Я — нет.
— Вот эта зелень вчера стоила три лари, — сказал он тихо, кивнув на ящик. — Сегодня отдадут за один. Им выгоднее продать сейчас, чем выбросить вечером.
Он брал только то, что могло испортиться. Баклажаны с маленькими вмятинами. Перцы с чуть подвядшими хвостиками.
Зелень, у которой один пучок начинал желтеть. Всё абсолютно нормальное — просто не витринное.
Я смотрел и не мог найти слово. Не нищета — точно. Что-то другое, у чего я слова не знал.
Рядом стояла пожилая грузинка в синем переднике. Она выбирала у того же лотка перец и что-то говорила продавцу на своём языке — судя по интонации, тоже торговалась.
Они явно знали друг друга. Он улыбался. Она не улыбалась, но у неё в глазах было что-то похожее на удовольствие.
Кирилл перехватил мой взгляд.
— Они давно так. Лет двадцать уже. Никто ничего не теряет.
Я подумал, что в Перми это выглядело бы странно. Почему-то.
Потом мы зашли во двор его дома. В углу стоял деревянный ящик без замка, накрытый куском брезента. Я заглянул: кастрюля без крышки, детский самокат, несколько книг по-русски, нормальная электрическая дрель.
— Это что? — спросил я.
— Общий ящик. Я в него кладу, что не нужно. Беру, что нужно.
— Вот эту дрель брал недели три назад, когда полку вешал. Потом вернул. Сейчас она чья-то снова.
Я взял дрель в руки. Хорошая. Почти новая.
Поставил обратно.
За обедом он приготовил из утреннего рагу — быстро, на маленькой плите, без лишних движений. За едой рассказал, что мясо ему в прошлую среду принёс сосед Ладо — в благодарность за то, что Кирилл починил ему кран.
— Ты мог бы взять за это деньги, — сказал я.
— Мог. Только тогда это была бы работа.
— А так — я помог соседу. Разница есть.
Я снова не нашёл, что ответить.
Вечером пришёл Ладо — невысокий, с усами, лет за шестьдесят. Принёс бутылку «Ркацители» и кусок сулугуни в газете. Посидел полчаса, выпил стакан, ушёл довольный.
Они с Кириллом почти не разговаривали — просто сидели.
Мы допивали вино на балконе. Где-то внизу жарили мясо, откуда-то несло свежим хлебом. Тбилиси по вечерам — это дым, цветы и чужая еда.
Кирилл рассказывал, как прошлым летом помог одной пожилой женщине перевезти вещи, и та отдала ему несколько банок домашней аджики. Хватило до весны.
— Слушай, — сказал я. — Ты здоровый мужик. Голова работает, руки на месте.
— Взял бы нормальный проект, зарабатывал бы как раньше.
— Зачем весь этот... обмен помидорами?
Он не обиделся. Отпил вина. Помолчал.
— Пока я зарабатывал нормально, — сказал он наконец, — я тратил всё. И всегда выходило, что нужно чуть больше. Потом ещё немного.
— Однажды поймал себя на том, что покупаю вещи, которые у меня уже есть. — Он поставил стакан. — Просто потому новые.
— Здесь разобрался, сколько мне в действительности надо. Оказалось, немного.
Я смотрел на него и не знал, что думать. Не потому он говорил что-то глупое. Потому не мог придумать, где он не прав.
Утром, перед уходом, он дал мне банку тёмного мёда — от кого-то из деревни под Местией. Пах резко, не цветами — смолой или хвоей, я не разобрал.
— Ты за это тоже что-то сделал? — спросил я.
— Помог перевести письмо на русский. Он прислал три банки.
Я ехал в аэропорт и думал об этом весь путь. Не о том, правильно ли живёт Кирилл — не мне решать. А о другом: сколько из того, что я купил за последний месяц, мне действительно было нужно?
И почему вопрос «зачем ты так живёшь?» я могу задать ему — а он мне нет?
Честного ответа у меня не нашлось.
У него не было машины, абонемента в спортзал и подписок ни на что. Зато было время. Времени было много — и он его тратил на то, чтобы помогать соседям, ходить на рынок в семь утра и сидеть на балконе с вином.
Похоже, свобода выглядит совсем иначе, чем я думал. Совсем.
Где здесь граница между разумным и тем, от чего ты просто отказываешься? Я до сих пор не знаю. А вы?
Про таких людей и такие места — мой основной контент, можно подписаться.
Анонсы выходят чуть раньше в телеграм-канале и ВКонтакте.