Продолжение воспоминаний Алексея Александровича Харитонова
В первый состав временного отделения Собственной Е. И. В. канцелярии поступили младшими чиновниками: Мертваго, Хвостов, Гернет и Арсеньев, - все лицеисты, бывшие с Позеном на ревизии. Я же оставался вне всех этих перемен, потому что, с выходом из канцелярии военного министерства в 1836 году, не поддерживал прежних служебных связей и был, по обыкновению, забыт.
Между тем мне очень не нравилось, да и было обидно для моего самолюбия продолжать службу в должности помощника производителя дел общего присутствия, после назначения Гартмана (Фома Егорович), перебившего мне дорогу, а потому я, при первом случае, какой представился, перешел в настоящий состав инженерного департамента столоначальником в феврале 1843 г.
Хотя при этом переходе я не подвинулся вперед, а остался при прежнем содержании, однако получил казенную квартиру в Инженерном замке, в которой и поселился с матушкой, переехавшей навсегда в Петербург. С тем вместе занятия мои по службе увеличились настолько, что не оставляли свободного времени, как прежде, для чтения и частых посещений театра.
Зато пению я предался со страстью, тем более что, как раз в то время, приехал знаменитый тенор Рубини и дал великим постом концерт, на который собрался, как говорится, весь Петербург. Концерт состоял главным образом из morceaux d’ensemble (здесь из отдельных арий). Надо вообще заметить, что в то время главную часть вокальных концертов составляли дуэты, трио и даже целые финалы.
Не то, что теперь (1885), например, г-жа Лавровская дерзает наполнять весь концерт своим одиночным пением. Ни Рубини, ни Виардо, ни прежде, еще Генриетта Зонтаг (она же графиня Росси) не решались на подобный подвиг.
Кроме двух концертов, данных в зале Дворянского собрания в свою пользу, Рубини участвовал во многих благотворительных концертах и, между прочим, в Инвалидном, 19-го марта, где он исполнил, при аккомпанементе громадного военного оркестра, знаменитую арию из Stabat mater "Cujus animam" (Дж. Россини).
После этого Pyбини, по воле государя, приглашен был на 15 сценических представлений в Большом театре, с участием артистов русской и немецкой оперных трупп. Он пел в пяти операх и дебютировал в "Отелло", так как считал, роль мавра лучшей в своем репертуаре. Остальные четыре оперы были: "Лучия (ди Ламмемур; Г. Доницетти)", "Пират (В. Беллини)", "Сомнамбула" и "Пуритане". Когда Беллини писал последние две оперы, то он имел в виду именно Рубини, постоянно певшего в Париже и Лондоне; а потому-то теноровые партии в них так высоки.
Ария Эльвина, например, в "Сомнамбуле", держится вся на четырех верхних нотах: fa, sol, la,si, а в "Пуританах" обязательно приходится брать несколько раз верхнее re, в последнем же cantabile, начинающемся словами: "Сгеdeasi misera", Рубини доходил до fa suraigu (в сопранной октаве). Такой высоты не достигал после него ни Кальцолари, ни Марини. Один наш Никольский (Федор Калинович) на сцене брал эту ноту, но довольно слабо и слишком коротко, так что она не производила потрясающего действия на публику.
Эти 15 представлений с одним Рубини начались на Фоминой неделе, весной 1843 года, и решили участь итальянской оперы, так как, несмотря на очень высокие цены все места в театре были абонированы нарасхват.
Я с товарищами был абонирован в ложе 3-го яруса, подле царской, по 7 рублей за представление. Весь раек и галерея были наполнены офицерами и чиновниками. В первый сезон итальянской оперы 1843-44 г. принимали еще участие некоторые артисты русской оперы. Так: тенор Михайлов исполнял партию Родриго в "Отелло", Петров партию Лепорелло в "Дон-Жуане", Базилио (Базили) в "Севильском Цирюльнике" и отца в "Лучии", Артемовский первого баса в "Пуританах" и крестьянина Мазетто в "Дон-Жуане".
Приезд Рубини имел громадное влияние на мой голос и вообще на мое пение. Слушая его, я выработал себе фальцетный регистр, без которого невозможно тенору петь с надлежащими оттенками и с легкостью в отделке фиоритур. При этом диапазон моего голоса настолько поднялся, что я мог исполнять самые высокие партии, написанные для Рубини и Дюпре (Жильбер).
С другой стороны, близкое знакомство с Даргомыжским и Глинкой привело к тому, что я был признан "лучшим исполнителем их романсов", особенно бравурных, и некоторые из них пел даже в публичных концертах, под аккомпанемент самих композиторов.
Однажды М. И. Глинка выкинул со мной такую штуку.
В каком-то утреннем концерте в зале Браницкой я должен был петь известный романс его: "Не требуй песен от певца", оканчивающийся словами: "Грома сильней огласят небеса", из которых, первые два, я обыкновенно протягивал полным голосом на верхнем la, октавой выше, против того, как написано.
Запел я смело и с увлечением, как всегда, но постепенно, подходя к концу романса, почувствовал утомление, потому что должен был постоянно напрягать голос, и стал уже опасаться, возьму ли верхнюю ноту с должной энергией; однако, хотя с усилием, но докончил романс как следует, к удовольствию автора и публики.
Я потом сказал Михаилу Ивановичу "о своем затруднении во время пения", а он мне ответил: "Да я вам аккомпанировал тоном выше и был уверен, что вы не спасуете, а для тенора со здоровой грудью, чем выше петь, тем лучше и эффектнее". Оказалось, что я должен был взять полным грудным голосом si naturel.
Вообще, без похвальбы скажу, что одного моего имени в афишах или программах было достаточно, чтобы привлечь публику в концерт, и потому я был приглашаем на всевозможные музыкальные вечера, дававшиеся с благотворительной целью, и участвовал даже в одном из больших концертов, даваемых ежегодно в зале Дворянского собрания "в пользу женских школ патриотического общества".
Тогда концерты эти составлялись из одних любителей, наполнялись лучшим обществом и удостаивались посещения царской фамилии.
В тот раз, когда я пел в числе солистов, принимали в нем участие, из певиц и певцов: княжна Лобанова, девица Фрейганг (дочь нашего генерального консула в Венеции), фрейлина П. А. Бартенева, Иван Матвеевич Толстой (впоследствии граф и министр почт) и князь Григорий Волконский (сын фельдмаршала, бывший впоследствии посланником, кажется, в Неаполе),
Из музыкантов: свиты Е. В. генерал-майор А. Ф. Львов (скрипка) и гофмейстер, граф Матвей Юрьевич Виельгорский (виолончель). Хоры составлялись также из любителей, с прибавкой, однако, нескольких голосов из придворных певчих.
Одним словом, я вошел в моду, как певец-любитель и в начале 1844 года получил, между прочим, от Михаила Павловича Позена, бывшего моим первым в начале службы руководителем, приглашение "бывать у него по воскресеньям".
Он жил тогда довольно открыто на Мойке (близ Синего моста) в собственном доме и желал, конечно, иметь меня своим гостем "для развлечения моим пением собиравшегося у него общества", но при этом заинтересовался моей службой и предложил мне свое покровительство. Я заявил ему "о своем желании выйти из военного министерства", где мне ничего особенного не предстояло впереди.
Прежде всего, по его рекомендации, директор 3-го департамента министерства государственных имуществ Брадке представил меня в начальники отделения на вакансию, открывшуюся после Инсарского (Василий Антонович), который вышел тогда в отставку, чтобы поступить управляющим к князю А. И. Барятинскому, и с которым мне довелось служить потом вместе, когда его патрон был назначен, после Н. Н. Муравьева, наместником и главнокомандующим на Кавказе.
Между тем на свободную вакансию начальника отделения был назначен самим министром кто-то другой, по желанию великого князя Михаила Павловича, находившегося в близких, приятельских отношениях к графу П. Д. Киселеву.
Затем, по его же, Позена, рекомендации, я должен был поступить чиновником особых поручений к главноуправляющему путями сообщений и подал уже о переводе моем докладную записку директору канцелярии Заике, но тут, уже я сам отказался, по настоятельному желанию матушки, которая боялась деспотического характера графа Клейнмихеля, походившего во многом на своего учителя и начальника, графа Аракчеева.
Почти вслед за тем, в начале же 1844 года, служивший во временном отделении Собственной Его Императорского Величества канцелярии, Булгаков (Петр Алексеевич) был назначен, в чине статского советника, тамбовским губернатором, и я был "в седьмом небе", когда Позен, управлявший этим вновь созданным им отделением, предложил мне у себя вакантную должность старшего чиновника. Однако и тут мне не повезло.
Надо же было так случиться, что на это самое место стал просить граф (впоследствии князь) А. Ф. Орлов за своего племянника Николая Александровича Безобразова. Позен, пригласив меня к себе, прямо сказал, что "он не может исполнить данного мне обещания" и прибавил: "Я надеюсь, что вы, несмотря на вашу молодость, поймете, что таким лицам, как граф А. Ф. Орлов, не отказывают ни в чем".
Тогда я, зная "о желании моего лицейского товарища Дмитрия Дмитриевича Мертваго, служившего в том же временном отделении, выйти в отставку", чтобы заняться хозяйством и управлять большой бумагопрядильной фабрикой под Москвой, просил определить меня на открывавшуюся после него "вакансию младшего чиновника".
Позен, конечно, на это охотно согласился, и я, таким образом, вышел, наконец, из военного министерства, в апреле 1844 года, и хотя опять без всякой существенной для себя выгоды от такого перемещения, но с видами, на дальнейшее в будущем, повышение по службе.
Безобразов, занявший место старшего чиновника, был совершенно неопытен в делах и в канцелярском производстве, хотя и вышел из Петербургского университета кандидатом прав. Позен видимо тяготился им и был очень доволен, когда тот, по случаю женитьбы на дочери генерала Сухозанета, внучке князя Белосельского, за которой получил в приданое миллион рублей серебром, отпросился в отпуск на три месяца.
Исправление его должности поручено было мне, и тут я успел заявить себя опытным дельцом и хорошим редактором.
Между тем военные дела на Кавказе пошли очень дурно и после потери нескольких укреплений в Дагестане, государь Николай Павлович решил сменить бывшего тогда начальником края и войск генерал-адъютанта Нейдгардта.
На его место, был прежде всего, приглашен и вызван в Петербург генерал Герштенцвейг (Александр Данилович), командовавший на юге одним из резервных кавалерийских корпусов, но он решительно отказался по причине или под предлогом болезни. После отказа Герштенцвейга, государь недоумевал, кем заместить генерала Нейдгардта, и в этой нерешительности прошло несколько месяцев, пока Позену не пришла мысль указать, через графа А. Ф. Орлова, на бывшего уже давно новороссийским генерал-губернатором графа М. С. Воронцова.
Сколько мне известно, князь Чернышев предлагал на место Нейдгардта генералов Остен-Сакена и князя Долгорукова (бывшего последовательно в Вильно и в Харькове генерал-губернатором). Но ни тот, ни другой не соответствовали видам государя, желавшего поставить на Кавказе такого начальника, который, соединяя военные и административные способности и пользуясь Высочайшим доверием, мог бы действовать самостоятельно.
Таким лицом действительно представлялся в то время граф М. С. Воронцов, и потому государь, ухватившись за мысль "о его назначении на Кавказ", удивлялся даже, как он сам, прежде всего не остановил на нем своего внимания. Как бы то ни было, император Николай Павлович поспешил предложить Воронцову, в собственноручном письме, начальствование над войсками и управление краем на Кавказе, со званием главнокомандующего и наместника.
Назначение графа Воронцова на Кавказ состоялось в декабре 1844 года, а сам он приехал в Петербург в январе 1845 года, и тут вскоре разыгралась "история с Позеном", (спасибо Юрий Шестаков), после которой он вышел в отставку и, временное отделение Собственной Его Императорского Величества канцелярии по делам Закавказского края было закрыто, а, вместо него, учреждена канцелярия Кавказского комитета.
История эта заключалась в следующем. Надо, прежде всего сказать, что хотя Позен имел свой доклад у государя (по средам), как статс-секретарь, управлявший временным отделением Собственной Его Императорского Величества канцелярии, но "журналы Кавказского комитета" подносились на Высочайшее утверждение председателем комитета, князем Чернышевым.
Позен, будучи сам членом комитета, желал освободиться и от такой слабой зависимости. Он предложил с этою целью назначить Воронцова, в звании наместника, главным начальником на Кавказе, а сам возымел мысль стать к нему в те же отношения, в каких находился статс-секретарь по делам царства Польскаго к наместнику, фельдмаршалу князю Паскевичу.
Но Чернышев, которому Позен был обязан своим необыкновенно скорым возвышением, проник, должно быть, его намерение и задумал поссорить его с Воронцовым, в чем и успел.
Чернышев выставлял перед Воронцовым главным образом то обстоятельство, что "ему, в звании наместника, не подобает сноситься по всем делам гражданского управления, идущим в Петербург, со статс-секретарем Позеном, как это было установлено для главноуправляющего генерала Нейдгардта, при учреждении временного отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии".
Такие речи тем более подействовали на Воронцова, что государь, на первом же приеме, передавая ему составленные во временном отделении "обзор мер по гражданскому устройству Закавказского края" и проект "Высочайшего рескрипта о правах и отношениях наместника кавказского", предложил ему за всеми подробностями и нужными объяснениями по обзору обращаться к статс-секретарю Позену; проект же рескрипта государь приказал "рассмотреть в особом совещании" с ним, Позеном, и Чернышевым.
Прежде, однако, чем они собрались, Воронцов прислал к Позену своего чиновника особых поручений Щербинина сказать, между прочим, что "проект рескрипта требует некоторых изъяснений в редакции", а именно: во 2-м пункте, которым определяется вновь даруемая наместнику власть "разрешать на месте" все те дела, которые, по существовавшему до того порядку, представлялись от главного управления Закавказским краем "на разрешение министерств".
Воронцов предлагал заменить последние слова выражением: "которые представлялись в министерства". Позен на это справедливо заметил, что "он признает свою редакцию более правильною потому, что из поступающих в министерства дел одни вносятся на рассмотрение в комитет министров или Государственный Совет, а по Закавказскому краю - в особый комитет, по другим же испрашивается всеподданнейшим докладом Высочайшее государя императора соизволение, и только остальные дела, разрешаются, на основании действующих узаконений, собственною властью министров".
Само собою разумеется, что только последние могли подлежать разрешению наместника. Но Воронцов не удовольствовался этим объяснением или тем, какое сумел передать ему Щербинин, а потому вновь прислал его к Позену, настаивая на требуемом изменении редакции. Тогда у Позена, в разговоре с чиновником Воронцова, вырвались такие слова: "Что ж, после этого, не желает ли граф царской власти?".
Слова эти были переданы в точности Воронцову, и когда на другой день назначено было совещание для обсуждения проекта "Высочайшего рескрипта", то он, сев за стол и обращаясь к председателю князю Чернышеву, начал свою речь так: "Прежде, чем мы приступим к делу, я должен сказать вашему сиятельству, что этот господин (указывая на Позена) осмелился произнести следующие (вышеприведенные) слова"...
Тогда Позен вскочил с места и сказал в свою очередь: "Я не господин, а статс-секретарь Его Величества".
На этом прервано было, конечно, заседание, и Чернышев с радостью доложил о случившемся государю. Между тем Позен явился, по заведенному порядку, в среду (чуть ли не на другой день) во дворец, для личного доклада по делам временного отделения; но тут Чернышев, бывавший ежедневно у государя с докладом, как военный министр, отворив дверь из кабинета, сказал Позену: "Его Величество сегодня вас принять не может".
Возвратившись домой, огорченный Позен пригласил на совет, как ему поступить, бывших с ним в близких отношениях графа А. Ф. Орлова, гр. В. Ф. Адлерберга (под ближайшим начальством которого он служил, когда занимал должность управляющего военно-походной Его Императорская Величества канцелярию) и графа Закревского, бывшего тогда в немилости со времени увольнения его от должности министра внутренних дел.
Первые двое утешали его и советовали "перенести с твёрдостью минутное неудовольствие государя, вызванное неосторожными словами его перед чиновником Воронцова, присланным для объяснений по делам службы", а последний настаивал на необходимости "подать в отставку".
Позен последовал внушению Закревского и в поданном им прошении, не выставляя никаких побудительных причин, выразился коротко, испрашивая Высочайшего соизволения "на увольнение его от должности и от службы". Видно было, что государь остался недоволен таким холодным прошением и написал резолюцию твердым карандашом: "уволить".
Таким-то образом сошел со сцены этот, очень известный в служебном мире деятель, находясь в полном развитии умственных и физических сил: ему не было даже 50 лет. Без рассказанного случая, Позену готовилась, может быть, блестящая будущность, потому что государь Николай Павлович знал его близко, любил его доклады и высоко ценил его способности; в обществе предвидели в нем будущая министра финансов, чего и сам Канкрин опасался, употребив все старания к тому, чтобы Позен не заступил его место.
От себя прибавлю, что Россия во всяком случае ничего не потеряла бы от такого назначения, по сравнению его с ближайшими преемниками Канкрина.
Позен, прощаясь с чиновниками закрываемого временного отделения, обратился особенно ко мне и сказал: "Ничего не успел я сделать для вас, как желал и чего вы заслуживаете, а теперь, как отставной, и не могу. Впрочем, я просил Владимира Петровича Буткова устроить ваше служебное положение и уверен, что он для вас вполне меня заменит".
И действительно я в Буткове нашел внимательного, заботливого и дружески расположенного начальника. 3-го февраля 1845 года он был назначен управляющим делами Кавказского комитета, а я его помощником.
Это мое назначение было действительным повышением, хотя новая должность моя положена была, на первый раз, только в 6 классе и с окладом содержания по 1500 руб. в год, т. е. приравнена к должности начальника отделения в министерских департаментах.
С поступлением в канцелярию Кавказского комитета мы были причислены к 1-му отделению Собственной Е. И. Величества канцелярии и сохранили, таким образом, присвоенные сей последней мундир и другие права.
Продолжение следует