Продолжение воспоминаний Алексея Александровича Харитонова
Вскоре после возвращения моего из отпуска, в апреле 1841 года, инспектор классов училища правоведения барон Егор Васильевич Врангель умер скоропостижно от нервного удара, а вслед затем умер и брат его, Александр Васильевич.
Эти две утраты сильно на меня подействовали, а тут еще случилась неудача по службе. Надо сказать, что в 1838 году, ближайший мой начальник, производитель дел общего присутствия инженерного департамента Чеславский (Иван Богданович), был командирован на следствие в Севастополь, по открывшимся беспорядкам и злоупотреблениям в тамошней инженерной команде и оставался в отсутствии 3 года.
Во все это время я исправлял его должность, а когда Чеславский, сам запутавшись в деле, порученном его расследованию, был наконец уволен, то на открывшуюся после него вакансию "производителя дел общего присутствия", назначен был, из канцелярии военного министерства, занимавший там должность секретаря Фома Егорович Гартман.
Такими печальными событиями закончился для меня 1841 год, а с ним прошла и пора первой моей молодости, т. е. тот период в жизни, когда каждому юноше нужно, как говорится, перебеситься.
В 1842 году я начал выезжать в свет, т. е. в дамское общество, пробавляясь до тех пор больше в холостой компании товарищей и кутил.
Где-то встретился я с известным тогда певцом Андреем Петровичем Лоди, который особенно отличался прекрасным исполнением романсов Глинки и поступил было на сцену в русскую оперу, под именем Несторова (назвав себя так по имени Нестора Кукольника), но скоро ее оставил и сделался учителем пения.
Услышав меня, он сразу, по звуку среднего регистра, определил, что я не баритон, а тенор. Скоро, через моего товарища по службе А. П. Опочинина-старшего, я познакомился с Александром Сергеевичем Даргомыжским.
Живя летом 1842 года в семействе отца на даче, маэстро задумал устроить на Черной речке серенаду. На большом казенном катере, который достал, как моряк, Владимир Петрович Опочинин, поставлено было фортепиано, и мы, плывя по реке, в числе 12 человек, одних любителей, исполняли, под аккомпанемент знаменитого композитора, разные хоры, morceaux d’ensemble и некоторые отдельные нумера.
На другой день только и разговору было, что о нашей серенаде и о моем теноровом голосе. С тех пор я сделался известностью, меня всюду стали приглашать на музыкальные вечера и концерты.
Вскоре я вступил в общество артистов, музыкантов и литераторов и перестал думать и о переходе на службу в Закавказский край, куда манили было меня особые преимущества, предоставленные гражданским чиновникам новым учреждением 10 апреля 1840 года или "гановским", как его называли, потому что оно было составлено или выработано сенатором Ганом (Павел Васильевич).
Тогда же, т. е. в 1842 году, поехал на Кавказ статс-секретарь Позен (Михаил Павлович) на правах ревизующего сенатора, и я решился выждать, чем кончится его командировка.
По поводу этой ревизии я должен сказать, что она была вызвана жалобами на неудобство вновь введённого, по "гановскому" учреждению, гражданского управления в Закавказском крае; для принятия же на месте скорых мер к устранению беспорядков или замешательств, какие будут открыты ревизией, послан был государем сам военный министр, граф Чернышев (Александр Иванович), с такими полномочиями, что его предписаниям присвоена была сила Высочайших повелений.
А так как, граф Владимир Федорович Адлерберг получил перед тем новое назначение, то управление военным министерством, на время отсутствия Чернышева, возложено было на дежурного генерала графа Клейнмихеля (Петр Андреевич), который, по-видимому, хотел утвердиться в этой должности окончательно.
По крайней мере, известно, что он, во время своего четырехмесячного интерима, распоряжался, как полный хозяин, и завел даже, "свои особые", по делопроизводству, порядки.
Так, например, всеподданнейшие доклады приказано было "приготовлять в самом кратком и сжатом виде, без обращения к лицу государя" и с отметками на полях: "обстоятельства дела", "справка" и (в заключение), "испрашивается разрешение", а также с подчеркиванием "существенных мест доклада" и "справки" красными и синими чернилами.
Я помню, какой страх нагнала на всех делопроизводителей в военном министерстве строгая требовательность нового начальника, хотя и временного, и его неумолимая расправа за малейший промах или оплошность.
Но при этом немало удивляло всех, знавших графа Клейнмихеля, как он, при своей гордости и недоступности, любезно обращался с директором канцелярии Брискорном (Максим Максимович) и настолько благосклонно к нему относился, что даже посещал его на даче по Петергофской дороге.
Объясняли это тем, что Клейнмихель хотел выведать от Брискорна секреты Чернышевского управления и когда в этом успел, то "о сделанных им открытиях" доложил государю (Николай I).
Судя по последствиям, можно думать, что подобное "что-нибудь да было", по крайней мере, вот что вышло: Чернышев, на возвратном пути с Кавказа, остановился в доме своего приятеля князя Дмитрия Владимировича Голицына, бывшего тогда военным генерал-губернатором в Москве, и хотел там отдохнуть.
Но князь Голицын, находившийся временно в Петербурге, заметив "перемену в отзывах государя Николая Павловича о Чернышеве, как военном министре", дал знать ему по телеграфу, чтоб он ускорил свой приезд, что тот и сделал и 10 августа вступил в управление военным министерством, а Клейнмихель, в то же время, назначен был на место графа Толя (Карл Федорович), умершего еще весной, главноуправляющим путями сообщений и публичными зданиями.
Между тем, отношение Чернышева к Брискорну, который с самого начала, т. е. с 1832 года, был его директором канцелярии, изменились и расстроились до такой степени, что приказом 20 октября 1842 г. Брискорн был от этой должности уволен, без всякого нового назначения.
Тогда Клейнмихель, бывший в большой милости, счел, вероятно, своим долгом защитить перед государем Брискорна, потому что он, спустя месяц после увольнения, именно в исходе ноября, был определен, с прежним званием статс-секретаря, членом комиссии прошений, а вслед за тем, 2 февраля 1843 года, назначен "товарищем государственного контролера", т. е. на такую должность, которой до того времени вовсе не было.
В "контроле" Брискорн оставался долго, лет 10, пока опять не случилась с ним беда, и он в 1853 году, по прикосновенности к знаменитому делу Политковского "о растрате инвалидного капитала", был вовсе уволен от службы, с потерей навсегда званий сенатора и статс-секретаря.
Что касается возложенной на Позена "ревизии Закавказского края", то она окончилась для него благополучно. После представления всеподданнейшего подробного отчета, в котором он указывал на целый ряд мер для гражданского развития края, удостоившихся Высочайшего одобрения, последовал именной указ 30 августа 1842 года "об учреждении особого высшего комитета по делам Закавказского края" и, сверх того, временного отделения, в составе Собственной Е. И. Величества канцелярии.
Все сношения по делам отделения с министрами, главноуправляющими и местным главные начальством предоставлены были ему же, статс-секретарю Позену, который при этом имел и собственный, у государя, доклад.
Устроив, таким образом, свое особое служебное положение, Позен оставался еще некоторое время в военном министерстве, от которого был уволен окончательно только в мае 1843 года. Одним словом, Позен был, в свое время, для военного ведомства тем, что представлял собою, в высшем государственном управлении и в общем ходе законодательства, - Сперанский.
Почему, с выходом Брискорна и Позена из военного министерства, последнее много потеряло, а тут еще надо было так случиться, что и Якобсон (Иван Давыдович), долго бывший начальником II-го отделения канцелярии по делам военного совета, а потом чиновником особых поручений при военном министре, также вышел в отставку.
И наконец, Петр Алексеевич Булгаков и Владимир Петрович Бутков перешли из военного министерства во временное отделение Собственной Е. И. В. канцелярии старшими чиновниками.
Таким образом, князь Чернышев лишился вдруг лучших своих работников по военному министерству, не говоря уже о Владимире Федоровиче Адлерберге и Клейнмихеле, которые были главными его сотрудниками, собственно, по военному управлению.
В директоры канцелярии после Брискорна Чернышев "представлял барона Вревского (Ипполит Александрович)", но государь Николай Павлович сам назначил, свиты Е. И. В. генерал-майора Николая Николаевича Анненкова, обратившего на себя Высочайшее внимание еще во время сбора наших и прусских войск под Калишем в 1835 году.
Анненков был тогда флигель-адъютантом и, заведуя какой-то канцелярией, отличился "быстротой в приготовлении и рассылке ежедневных приказов" при происходивших тогда парадах и маневрах.
Впрочем, Чернышев добился-таки потом назначения Вревского директором канцелярии военного министерства и, чтобы очистить для него вакансию, провел Анненкова в члены государственного совета в то время, когда он сам был назначен председателем совета, т. е. в 1849 году, сохранив при этом за собою должность военного министра.
Такое назначение Анненкова из директоров канцелярии прямо в члены государственного совета произвело в своё время сильное впечатление в Петербурге, отозвавшееся и у нас, в Тифлисе, особенно после того, как генерал-адъютант Нейдгардт (Александр Иванович) из командиров отдельного Кавказского корпуса и с должности главноуправляющего Закавказским краем был назначен только сенатором.
О том времени, когда Анненков поступил в военное министерство директором канцелярии, сохранились у меня в памяти некоторые случаи курьезных пререканий между ним и генерал-адъютантом Геруа, который управлял тогда инженерным департаментом, оставаясь по-прежнему начальником штаба генерал-инспектора инженеров.
Вышли эти пререкания из-за установившейся тогда эпистолярной формы сношений.
Даже Высочайшие повеления, объявляемые одним министром другому, излагались в виде обыкновенных писем, только занумерованных, и с надписью внизу на первой странице: "его превосходительству", или "его сиятельству".
Не нравилась такая форма сношений нашему генералу, привыкшему к строгим военным порядкам. Пока, однако, в военном министерстве были директорами лица "подходящие", т. е. "чиновные" и сколько-нибудь ему равные, он еще подчинялся утвердившемуся обычаю, по древнеримской поговорке: "Usus est tirannus" (здесь "закон есть закон").
Но вдруг является молодой генерал-майор и также относится к нему официальными письмами. Не выдержал Геруа и говорит: "Какой я ему "милостивый государь" и на что мне" его уверения в совершенном почтении и преданности"? Отвечайте форменным отношением: "директору канцелярии военного министерства".
Так и велась между ними переписка, по крайней мере, в начале.
Между тем, однажды, во время заседания общего присутствия, которому я докладывал, приезжает фельдъегерь из министерства с пакетом, на котором надпись: "весьма нужное".
Вскрыл наш председатель поданный пакет и, прочитав бумагу, надписал на ней диагонально: "Генерал-адъютант Геруа на подобные записки не отвечает"; потом вложил в новый конверт, сам запечатал и отдал фельдъегерю, сказав: "Вручите тому, от кого получили".
Оказалось, что присланная бумага заключала в себе "записку с одним росчерком и без подписи, в третьем лице от имени директора канцелярии, который, свидетельствуя совершенное почтение его высокопревосходительству Александру Клавдиевичу, просил доставить, с тем же посланным, чертежи и планы по делу, рассматривавшемуся в военном совете".
Через полчаса приехал опять фельдъегерь с "подписанным" отношением, и тогда посланы с ним были требуемые планы и чертежи.
Да не подумают, однако, читатели настоящих воспоминаний, чтобы я хотел выставить генерала Геруа в смешном виде. Напротив, он представлял собою весьма почтенную личность и, несмотря на свою требовательность, внушал нам, его подчиненным, полное к себе уважение.
Перед начальством держал он себя с достоинством и в почтительном отдалении от военного министерства, подражая в этом случае генерал-инспектору инженеров, великому князю Михаилу Павловичу, который вообще "недолюбливал" Чернышева и сохранял к нему чисто официальные отношения.
Рассказывали, между прочим, что когда последний приезжал в Михайловский дворец, то великий князь высылал адъютанта спросить "кто приехал", и если скажут, что "военный министр", то приказывал "принять", а если назовут "князя Чернышева", то ответ был, - что "его высочества нет дома".
Продолжение следует