Продолжение воспоминаний Алексея Александровича Харитонова
Возвращаясь к собственной истории, я, следуя хронологическому порядку, должен сказать, что в конце 1844 года открылась у меня сыпь, образовавшаяся на подбородке от простого пореза во время бритья и сделавшаяся столь упорною, что никакие средства не могли прекратить ее в продолжение 2 лет. Летом же 1845 года меня послали в Ревель, где я должен был брать тёплые морские ванны.
Приехав в Ревель, я принужден был остановиться в городской гостинице, но каждое утро и потом вечер проводил в Екатеринентале, где собиралась публика и особенно много моряков. В кургаузе стол отличался дешевизной: всякая порция не превосходила ценою 20 копеек и я, следуя примеру моряков, после просмотра всей карты блюд, кончал обыкновенно тем, что спрашивал к ужину гюнеров, т. е. цыплят.
Одновременно со мной в Ревеле был Владимир Петрович Опочинин, купавшийся в открытом море, где постоянно была холодная вода, доходившая до 7° по Реомюру. В Ревеле я пробыл всего 4 недели и возвратился, в половине августа, на большом военном пароходе, со старым адмиралом графом Гейденом, тестем Опочинина. Заходили мы в Гельсингфорс и пробыли там целый день: город с окрестностями и тамошний кургауз мне очень понравились.
Обратное же путешествие наше финляндскими шхерами было чуть ли не самое приятное, какое я испытал в жизни.
По возвращении в Петербург, я проводил время большей частью в дамском обществе и распевал со всеми возможными любительницами, которых было довольно много. Но после того, как к концу года, с наступлением зимы, вновь открылась моя несносная болезнь (mentagra; здесь фолликулит), я сократил свои знакомства.
Летом 1846 года я был командирован от Кавказского комитета в Москву, где присутствовал на вступительных и отчетных экзаменах кавказских воспитанников в Лазаревском институте восточных языков, также в Константиновском межевом институте и в медицинском факультете Московского университета. Перед тем, т. е. весной, я ездил на такие же экзамены в училище правоведения, в восточное отделение Петербургского университета, в институт путей сообщения и в строительное училище.
Во всех этих учебных заведениях установлено было несколько "штатных стипендий" для кавказских уроженцев, с целью, дав им специальное образование, приготовить к разным родам службы в Закавказском крае и через то уменьшить вызов туда русских чиновников с особо предоставленными им преимуществами.
Учреждение стипендий для кавказских воспитанников предложено было в 1844 году статс-секретарем Позеном (Михаил Павлович) и "высочайше одобрено" по всеподданнейшему докладу, мною составленному, когда я исправлял (за Безобразова) должность старшего чиновника в бывшем временном отделении собственной его императорского величества канцелярии.
Через месяц после пребывания в Москве, я представил отчет по возложенному на меня поручению и соображения к "облегчению способов преподавания некоторых предметов кавказским воспитанникам", за что был награжден именным высочайшим благоволением, объявленным мне в предписании председателя Кавказского комитета князя Чернышева (Александр Иванович) от 10 августа 1846 года.
В то же время последовали некоторые изменения в штате канцелярии Кавказского комитета, вследствие которых Юлий Константинович Арсеньев ушел от нас, и я остался один помощником управляющего делами, с повышением по должности в 5-й классе по мундиру в 5-й разряд.
Хотя последнее обстоятельство и доставило мне некоторое удовольствие, но я был огорчен тем, что меня не сравняли со старшими чиновниками собственной его императорского величества канцелярии и в окладе содержания, который был выше получаемого мною только на 500 рублей.
Это объясняется тем, что на оставшийся "свободным", от другого помощника управляющего делами, оклад содержания учреждены были вновь 2 должности: секретаря и помощника секретаря. Испрашивать же "о прибавке на канцелярию", сверх штата, еще 500 руб. князь Чернышев, при известной скупости его на деньги, не решился.
Находясь в Москве, я опять лечился и после 7 часов вечера не позволял себе выходить на воздух. Это болезненное состояние и отсутствие всяких знакомств в Москве не оставило во мне приятных воспоминаний о шестинедельном пребывании в первопрестольной столице.
К концу 1846 года занятия по канцелярии Кавказского комитета значительно усилились по случаю представления многих законопроектов, из которых главным и самым важным был проект, разрешившийся высочайшим на имя князя Воронцова (Михаил Семенович) рескриптом 14-го декабря 1846 года "об имущественных правах ханов, беков, агаларов и прочих лиц высшего мусульманского сословия, а также меликов из армян".
Можно упомянуть еще о двух проектах: "нового административного разделения Закавказского края" и "соединение карантинов и таможенных учреждений в одно общее управление".
О первом скажу, что, по положению 10 апреля 1840 года (Гановскому?), весь Закавказский край был разделен по гражданскому управление только на 2 части: Грузино-Имеретинскую губернию и Каспийскую область.
Князь Воронцов представил "о необходимости образовать еще 2 области, под именем Имеретинской и Дагестанской". Государь (Николай Павлович) пожелал иметь "справку о существующем различии между областью и губернией", и тогда было доложено, что "в законе нет прямых указаний на такое различие", но принято вообще называть "областью" известную часть государственной территории, в которой есть особый начальник, пользующийся правами губернатора, но нет всех губернских учреждений.
После этого его величеству, при утверждении нового административного разделения Закавказского края, угодно было повелеть: "все отдельные части его назвать одинаково губерниями и притом не по национальностям их населения, а по именам губернских городов".
Таким образом, явились 4 губернии: Тифлисская, Кутаисская, Шемахинская и Дербентская, а начальникам их присвоено звание "военных губернаторов".
Чем вызвана была эта последняя перемена, я не знаю: по крайней мере, о ней не упоминалось в представлении князя Воронцова. Если этим думали возвысить значение или обаяние губернаторской власти, то горько ошиблись.
Закавказские коренные жители очень хорошо понимали, что при таких начальниках губерний, какими были, например, военные губернаторы: Белявский (в Кутаиси), Лукаш (в Тифлисе), Чиляев (в Шемахе) и Щербов-Нефедович (в Эривани), нужно обращаться за настоящим делом не к ним самим, а к вице-губернатору или к правителю канцелярии и советнику губернского правления.
А между тем переименование в "военные губернаторы" начальников закавказских губерний преградило надолго (на все время управления князя Воронцова и Муравьева) путь к достижению этой важной должности для лиц, вполне к ней подготовленных, если они не состояли в военном чине. Первый после того гражданский губернатор в Тифлисе был Константин Иванович Орловский, назначенный при князе Барятинском (Александр Иванович) в 1860 году.
Перехожу к другому, поступившему в Кавказский комитет, проекту "соединения карантинной и таможенной частей в одно общее управление".
До того времени числилось 15 карантинов за Кавказом, да столько же в Кавказской области, т. е. на пространстве Ставропольской губернии и областей: Терской и Кубанской, и всем им, при отсутствии чумы, десятки лет совершенно нечего было делать.
Между тем существовало "особое карантинное управление" в качестве отдельного ведомства; центральными органами его были: в Тифлисе так называемый "комитет о предохранении Закавказского края от чумной заразы" и в Екатеринограде "особый инспектор карантинов" на Кавказской линии. Поэтому сократить, до крайней возможности, персонал карантинных чиновников и ввести их в состав таможенных учреждений представлялось весьма полезной мерой.
Но в представлении наместника были и другие предположения, - и в числе их самым капитальным являлось ходатайство "о восстановлении на Кавказе так называемого порто-франко", под которым разумелся не беспошлинный привоз европейских товаров, а слабый "5% таможенный сбор с товаров, привозимых в черноморские порты Закавказского края из-за границы".
Такой сбор установлен был первоначально в 1821 году и отменен потом введением "общеевропейского тарифа" в 1831 году.
Приводились всевозможные аргументы, чтобы доказать, как благоденствовал край в этот 10-летний период и как много потерял он от того, что торговля с Персией европейскими товарами избрала себе другой "путь на Требизонд" и дала жизнь так называемому "малоазийскому транзиту".
Но как ни настойчиво было ходатайство князя Воронцова "о восстановлении на Кавказе порто-франко", оно, встретив в Кавказском комитете сильные возражения, не было удовлетворено, но имело последствием то, что для черноморских портов Закавказского края издан был особый, облегчительный тариф и кроме того, дозволен беспошлинный провоз транзитом европейских товаров из Редут-Кале и Сухум-Кале в Персию через Тифлис и Нахичевань. Это и есть начало знаменитого "закавказского транзита", который был, к счастью, отменен.
Для представления личных объяснений по проекту о соединении частей таможенной и карантинной в одно общее управление, командированы были наместником в С.-Петербург 2 чиновника: Уманец (Александр Алексеевич) и Дюкруасси (Ипполит Александрович), принимавшие главное участие в составленной в Тифлисе на сей предмет "особой комиссии".
Но самое дело представлено было в необработанном виде, т. е. просто к коротенькому представлению князя Воронцова приложено было, в нескольких томах, подлинное производство комиссии, как это практиковалось канцелярией наместника вообще, которая оказывалась для "трудных и сложных дел несостоятельной".
Владимир Петрович Бутков, извлек из этой "груды бумаг и журналов комиссии" все существенное, подлежавшее обсуждению и разрешению в законодательном порядке.
Составленная им собственноручно, в неделю времени, на 30 листах почтовой бумаги, записка, разосланная на "предварительное рассмотрение" членов Кавказского комитета, отличалась таким ясным и полным изложением дела, что вызвала лестный отзыв министра юстиции графа Панина (Виктор Никитич), который, как известно, не был вообще расточителен на похвалы и комплименты.
Как упомянутые здесь, так и разные другие проекты, представленные князем Воронцовым в 1846 году, были все доложены Кавказскому комитету, рассмотрены и "высочайше утверждены" в половине декабря, после чего Бутков отпросился на 2 недели, для отдыха и развлечения, в Москву, которую он так любил, и я остался исправлять его должность.
Между тем, именно к этому времени, я от простуды совершенно оглох и не мог являться с личным докладом к председателю комитета, а потому Бутков, предложив заступать его в таких случаях состоявшему при князе Чернышеве, по званию военного министра, Акинфию Петровичу Суковкину, просил меня "все-таки устроить дело так, чтобы до его возвращения не встретилось надобности в личном докладе".
С этой целью он посоветовал мне, при представлении исполнительных бумаг к подписанию и всеподданнейших докладов на рассмотрение, излагать на почтовом листе, в виде справки, всё то, что могло бы возбудить сомнение или вопрос и потребность личного объяснения.
Я так и поступал и, к удовольствию Владимира Петровича, все бумаги и доклады возвращались, за время его отсутствия, ко мне же подписанными и с резолюциями, без всяких отметок, которые требовали бы предварительного личного объяснения.
Между тем, пока я больной сидел дома, занимаясь чтением и делами канцелярии Кавказского комитета, приезжает однажды, в 1-м часу ночи, фельдъегерь от князя Чернышева с пакетом, на котором было написано: "весьма нужное". Вскрываю пакет и нахожу в нем "представление наместника о награждении князя Сергея Кочубея, за особенный подвиг", орденом Владимира 4-й степени, с резолюцией: "приготовить всеподданнейший доклад к 9 часам утра".
Составить доклад, конечно, было нетрудно и недолго, но, главное, нужно было ночью добыть писаря, который у меня на квартире переписал бы его без ошибки и без скоблений тем каллиграфическим почерком, каким писались тогда, да и теперь пишутся всеподданнейшие доклады.
Все было, однако, исполнено "по приказанию князя Чернышева"; но, спрашивается, настояла ли такая спешная надобность в представлении ходатайства князя Воронцова, особенно для лица, имевшего, по званию военного министра, ежедневный у государя доклад?
Подвиг же Кочубея состоял в том, что он открыл в горах месторождение каменного угля, пройдя для этого с Кубани малый Кавказский хребет, среди непокорных горцев, будучи переодет в черкесское платье. Открытый им минерал и есть, кажется, ткибульский каменный уголь.
К 1 января 1847 года Бутков произведен был в действительные статские советники, а я получил вновь "высочайшее благоволение", о чем отдано было в первом высочайшем приказе по гражданскому ведомству, вышедшем за подписью статс-секретаря Танеева, как главноуправляющего инспекторским департаментом гражданского ведомства.
Этот департамент только что перед тем был учреждён по собственной инициативе государя Николая Павловича, просуществовал 11 лет и в 1858 году, по каким-то интригам против А. С. Танеева, был закрыт, что, по моему мнению, сделано напрасно: возобновление общих по всему гражданскому ведомству высочайших приказов было бы, во многих отношениях, полезно.
Тогда легче было бы, например, регулировать производство "за отличие" в чины, особенно высшие, в чем все больше и чаще допускаются отступления от первоначально установленного в 1835 году "расписания должностей по классам" и не обходился бы закон, запрещающий представлять к награждению чином действительного статского советника лиц, занимающих должности ниже V класса.
Прежде, например, никогда не было в этом чине советников губернского правления, ни председателей казенных палат в чине тайного советника, как теперь, потому, что инспекторский департамент не допустил бы, без особого доклада государю, такого нарушения закона, который требует вообще, чтобы "чиновники получали чины соответственно классам их должностей и не были производимы далее, как одним чином выше сих классов".
При правильном же производстве "за отличие" не возникал бы и самый вопрос "об упразднении гражданских чинов", который уже поднимался и едва ли может быть с пользой разрешен "в утвердительном смысле".
Продолжение следует