Часть 11. Глава 104
Старший сержант Свиридов прекрасно понимал, что если он отправит видеозапись в штаб напрямую, то есть с госпитального компьютера, то первый, с кого сурово спросят за распространение такой информации, будет он сам. Цепочка вычисляется мгновенно: IP-адрес госпиталя, ответственный за передачу информации, и вот уже приезжают особисты – «вежливые люди» с глазами цвета мокрого асфальта. Заберут его с собой и всю душу вытрясут. Вывернут наизнанку не только системный блок, но и черепную коробку вместе с содержимым.
Тогда же наверняка всплывет его увлечение сатирической беллетристикой. А увлечение это, надо признать, было довольно специфическим для человека, носящего погоны старшего сержанта медицинской службы. И никакой штабной полковник, большой ценитель его художественного творчества, тут не поможет. Вернее, он-то как раз и постарается сделать вид, что страшно огорчён наличием в прифронтовом госпитале такого человека, который напрочь не соответствует высокому моральному облику военнослужащего.
Наверняка обвинят в дискредитации армии. А это уже серьезно. Это уже не выговор и даже не «воспитательный блиндаж» при госпитале, где по крайней мере можно отоспаться. Это перспектива отправиться куда-нибудь подальше, но уже не на передовую, – потому что такую честь ещё заслужить надо, – а на восток, лес валить. В место, где из него быстро выбьют всю любовь к Салтыкову-Щедрину вместе с зубами.
Константин никогда не считал себя врагом вооруженных сил нашей страны. Иначе бы не подписал контракт и не пошел служить, искренне ненавидя нацистов. Он мнил себя в некотором роде сатирическим летописцем, оказавшимся в довольно сложных обстоятельствах, и являлся человеком с двойственным мышлением: одной половиной он понимал Устав и чувствовал локоть товарища, а второй – ужасался той бездне бюрократического абсурда, в которую скатывалась любая здравая идея, когда к ней прикасались армейские чиновники, включая Романцова.
Собственно, именно от скуки он и начал сочинять те самые юмористические рассказы, которые потом полковник обозвал «гнусными пасквилями, порочащими честь госпиталя». Олег Иванович, подспудно мнивший себя царём и божком этой части, человек с лицом римского патриция и манерами удельного князька, был для Свиридова ходячим источником вдохновения. В рассказах старшего сержанта Романцов превращался в гротескного персонажа, который лечит геморрой исключительно через строевую подготовку, а переломы вправляет силой своего командирского голоса.
Когда Свиридов их писал (практически всегда это происходило глубоко ночью), уткнувшись в экран компьютера, он ощущал себя кем-то вроде Салтыкова-Щедрина двадцать первого века. Только вместо губернских чиновников – армейские бюрократы, а вместо города Глупова – отдельно взятый военный госпиталь с вечно текущей канализацией в третьем корпусе. Разве найдется тот, кто скажет, что Михаил Евграфович не был патриотом России? Что он её искренне ненавидел? Разумеется, нет. Он выжигал зло каленым железом сарказма именно потому, что любил ту страну, которая могла бы быть без всего этого. Вот и Свиридов, как писатель, вдохновляющийся творениями великого предшественника, любил свою Родину, армию и даже этот проклятый госпиталь, пропахший хлоркой и человеческим страданием, но лютой ненавистью ненавидел тех, кто всё доброе и светлое превращает в бессмысленный пафос и глупую бюрократическую возню.
Олицетворением этой возни был его начальник, полковник Романцов. Потому Константин и направил на него всю остроту своего сарказма. Только не знал он тогда, чем это всё для него обернётся. Когда увидел дуэль и заснял её тайком, даже мысли не было кому-то показывать. Ну, может, потом, после возвращения на гражданку, в компании друзей. Чисто для прикола. Но Олег Иванович вчера страшно оскорбил Свиридова, и такого простить Константин уже не мог.
Он придумал довольно хитрый способ, как отправить видео дуэли Романцова и Бушмарина в штаб направления. Мозг, натренированный на плетение сюжетных интриг в рассказах, сработал безупречно. Он действовал через своего гражданского приятеля Антона, заведующего складом автозапчастей в Подмосковье. Тот был человеком надежным, но абсолютно штатским и далеким от армейских реалий. Свиридов через защищенный мессенджер сбросил ему ссылку на видеофайл, залитый в облачное хранилище, и инструкцию, куда её отправить.
Антон, не вдаваясь в подробности, просто переслал это письмо через анонимный почтовый сервис на официальный адрес штаба направления, который Свиридов прекрасно знал, поскольку каждый день им пользовался, отправляя документы.
Реакция последовала практически незамедлительно. Буквально на следующее утро, когда Свиридов вяло размешивал сахар в кружке с надписью «Лучшему воину» (она прибыла с очередной гуманитарной помощью), в приемной раздался звонок. Звук был резкий, особый – «вертушка» закрытой связи.
– Дежурный по госпиталю старший сержант Свиридов, – ответил Константин, стараясь, чтобы голос звучал ровно, словно он не ждал этого звонка с четырех утра.
Строгий голос на том конце провода, не утруждая себя приветствиями, сообщил, что полковника Романцова О.И. срочно вызывают к командованию направления.
– Товарищ полковник временно не исполняет свои обязанности ввиду полученного ранения, – отчеканил Свиридов, чувствуя, как холодок пробегает по позвоночнику. Сказал – и словно в ледяную прорубь прыгнул. Теперь всё.
Штабной офицер на том конце, судя по голосу – майор или подполковник с тяжелой формой профессионального выгорания и язвой желудка, взъярился мгновенно. Так вспыхивают только те, кто привык, что после их слов трубку роняют и бегут исполнять, а тут какая-то вошь смеет докладывать о ранении, как о смертельной болезни.
– Ты мне мозги не компостируй, сержант! – рявкнула трубка. – Я сказал: полковника Романцова – в штаб. Бегом! Или он у вас там без сознания лежит?
– Никак нет. В сознании. Но передвигается с трудом. Огнестрельное ранение головы, – спокойно, с ледяной вежливостью человека, который уже одной ногой на зоне, ответил Свиридов.
– Что?! Какое еще ранение?! Вы там с ума посходили?! Доложу генерал-лейтенанту, что полковник Романцов проявляет нежелание выполнить приказ вышестоящего командования! – проорал штабной и бросил трубку.
После этого Свиридов некоторое время сидел с озадаченным лицом, глядя на зажатую в руке кружку. В приёмной было тихо. Только за окном шумел дождь: погода этой весной оказалась довольно обманчивой. В марте внезапно началось сильное потепление, много дней подряд светило солнце и было довольно жарко, а к середине апреля температура резко упала, зарядили дожди. Константин подумал, что описание этого хмурого ливня было бы хорошей метафорой для вступления к новой главе, если бы не перспектива скорого суда.
Потом он всё-таки встал. Ноги были ватные, но мысль работала ясно. Разруливать ситуацию дальше в одиночку было нельзя. Свиридов пошел в хирургический корпус. Дорога заняла минут семь. Он шел мимо чахлых клумб, мимо КПП, где скучающий боец прохаживался туда-сюда, пиная камешки, мимо выкрашенной в унылый зеленый лестницы, ведущей в подземный морг.
Войдя в корпус, он нашел в ординаторской военврача Соболева. Тот сидел над историей болезни, но ручка в его пальцах застыла без движения. Он о чём-то глубоко задумался.
– Здравия желаю, товарищ майор, – негромко позвал Свиридов с порога. – Разрешите обратиться? Беда.
Соболев поднял голову. Лицо у него было усталое, с красными прожилками на белках глаз. Видимо, не спал.
– Говори.
Свиридов коротко и сухо, опуская литературные красоты, пересказал разговор со штабом. Майор нахмурился так, что его брови сошлись на переносице в одну линию. Он отложил ручку, потер ладонью небритый подбородок и ответил глухо:
– Я сам переговорю с Олегом Ивановичем. Иди пока... занимайся своими делами. И молчи. Рот на замок. Понял?
– Так точно, – кивнул Свиридов и вышел, но далеко не ушел. Он встал у окна в коридоре, делая вид, что изучает график дежурств.
Дмитрий Соболев вошел в палату к полковнику Романцову без стука. Только тихо притворил за собой дверь. Олег Иванович лежал на кровати, укрытый до пояса казенным одеялом и, казалось, спал. Но когда военврач подошел ближе и остановился у спинки, открыл глаза. Он посмотрел на вошедшего долгим, немигающим взглядом, в котором плескалась холодная, осознанная тоска.
– Что, Дима? В штабе уже всё узнали, да? – спросил он тихо, и голос его звучал так, словно говорил из глубокого колодца.
– Так точно, товарищ полковник, – ответил Соболев. – Вас вызывают. Срочно.
Романцов побледнел. Это было заметно даже в полумраке палаты. Краски схлынули с его лица, оставив только серую, пористую кожу пожилого мужчины, попавшего в переплет. Он отвел взгляд к окну, за которым покачивалась верхушка тополя. Погрузился в печаль, тяжелую, вязкую, как кисель.
– Ну вот и всё, Дима. Кончилась моя карьера в армии, – произнес он поникшим голосом. – Столько стараний... Коту под хвост. А ведь через пару лет мог генерала получить, перебраться наконец в Москву, получить там собственную кафедру. Кто бы мне отказал в этом, а? Зря, что ли, тут кровь проливал.
Соболев стоял, молча слушая. Он испытывал сложную гамму чувств. Ему было жаль Романцова как человека, с которым съеден не один пуд соли. Но он же помнил и тот гнетущий страх, когда на днях у пруда прозвучали два выстрела, а Бушмарин схватился за плечо. Романцов был самодуром, но дураком он не был никогда. Вчера в него словно бес вселился. Обида на то, что его вызвали на дуэль, затмила разум.
– Олег Иванович, у меня есть предложение, – вдруг сказал Соболев. Голос его прозвучал глухо, но решительно.
– Какое еще? – Романцов даже не повернул головы. – В побег податься? Так некуда. У нас не девятнадцатый век, чтобы в горы уходить. Поймают – расстреляют уже за дезертирство в военное время.
– Давайте я поеду вместо вас, – выпалил Соболев.
Романцов резко, с кряхтением, повернулся на кровати. Посмотрел на военврача как на умалишенного.
– Ты? Вместо меня?
– Так точно.
– И что ты им скажешь, Дима? Что полковник Романцов при смерти? Не смеши, они же сразу приедут проверять.
– Я не о том, – упрямо наклонил голову Соболев. – Сообщу, что вы не можете передвигаться, и доложу обстановку с медицинской точки зрения. А дальше – будь что будет. Скажу правду.
– Правду? – усмехнулся Романцов. Усмешка вышла жалкой. – Какую такую?
– Что это на самом деле была дружеская шутка. Вы решили разыграть друг друга, проверить на прочность, так сказать. Ну типа такая вот мужская забава. Думали, что оружие было незаряженное, произошла случайность...
Романцов даже приподнялся на локте. Его лицо исказила гримаса гнева.
– Дима, ты себя-то со стороны слышишь? Незаряженное? У нас два пулевых! И мы не сопливые новобранцы, а два офицера! Ты эту чушь генерал-лейтенанту Воробьеву расскажи, он долго смеяться будет, ага…
Соболев поджал губы. Действительно, идея была дурацкой, продиктованной исключительно чувством вины. Он искренне хотел помочь Романцову, которого в глубине души считал не самым плохим начальником на свете. Требовательным, заносчивым, пафосным до зубного скрежета, но, в целом, адекватным. В отличие от нынешних штабных, Романцов, по крайней мере, сам когда-то лечил людей. А теперь из-за дурацкой ссоры и стрельбы у пруда всё летело в тартарары.
– Ладно, что уж теперь, – Романцов тяжело опустился обратно на подушку. Снова уставился в потолок. – Позови медсестру. Пусть принесет мою форму. Поеду сдаваться. Не хочу, чтобы эти тыловые крысы думали, будто полковник Романцов прячется за спинами подчиненных.
Соболев хотел возразить, но дверь палаты без стука распахнулась, и на пороге возникла раскрасневшаяся от быстрой ходьбы старшая медсестра Петракова. Вид у неё был такой, словно она только что увидела живого Ленина, вставшего из Мавзолея.
– Товарищ полковник! Там... прибыли! – выдохнула она.
– Кто прибыл? – напрягся Соболев.
– Из штаба направления. Генерал-лейтенант Воробьев. Лично.
В палате повисла жуткая тишина. Полковник медленно сел на кровати, спустив босые ноги на холодный линолеум. Он был в спортивном костюме, с перевязанной головой, лысый, небритый, но в этот момент в его осанке появилось что-то от прежнего властного хозяина госпиталя.
– Форму, – коротко бросил он.
Галина Николаевна поспешила к шкафу.