Часть 11. Глава 103
Да, вот человек, который мне теперь поможет! Соболев – он ведь там, на фронте, видел такое, что мне и не снилось, поскольку сам участвовал в боевых операциях. Может быть, знает, как действуют в таких ситуациях, когда кого-то необходимо вытащить из серой зоны. Наверняка ведь такое случалось не раз, и уже существуют какие-то указания, рекомендации, я не знаю. Даже если Дмитрий не сможет помочь, то хотя бы выслушает и поддержит. Скажет нечто вроде «Оля, это бывает, не сходи с ума. Знаю твоего отца, он крепкий мужик и обязательно выберется оттуда. Тем более ради спасения генерал-майора командование на многое пойдёт».
Я набрала номер, не особо надеясь на ответ. И потому что уже стоит поздняя ночь, или же Соболев может быть на какой-нибудь срочной операции. Насколько я помню по своему опыту «за ленточкой», в прифронтовом госпитале нет нормированного графика работы. «Трехсотые» могут поступать в любое время суток и в любых количествах.
К моему большому облегчению, Дмитрий ответил практически сразу, буквально после пары гудков. Словно он ждал моего звонка.
– Ольга Николаевна! – его голос Соболева был бодрым, даже радостным – таким, каким он умел быть только в перерывах между кошмарами, только когда в операционной не было тяжелых раненых и можно было наконец выдохнуть. – Приветствую тебя, дорогая! Какими судьбами? Как Санкт-Петербург? Как клиника? Как тебе работается у Печерской? – засыпал он вопросами.
– Привет, Дима, – сказала я, стараясь придать голосу бодрость, но услышала в нём лишь жалкую пародию на жизнерадостность. Голос сел, сорвался, прозвучал глухо и хрипло. – Всё хорошо. Работаю. Клиника Земского – замечательное место, мне очень нравится, спасибо pf рекомендацию. И главврач у нас замечательная, и пациенты хорошие, коллектив душевный. Пётр Андреевич Звягинцев – отличный хирург, я у него многому учусь. Да и другие ребята тоже помогают…
– Оля, – голос Соболева вдруг перестал быть бодрым. Стал серьезным, даже суровым – таким, каким он разговаривал с ранеными, когда нужно было сказать правду о том, что их ожидает в дальнейшем. – Ты уж прости, но мне от чего-то кажется, что у тебя что-то случилось. Иначе не стала бы звонить в такое время суток, чтобы просто поболтать о жизни. Ты – человек режима, предпочитаешь спать по ночам, потому что иначе не можешь работать. Так что давай, рассказывай, не тяни кота за все подробности.
Я закрыла глаза. Сделала глубокий вдох. Грудную клетку сдавило, как будто кто-то наступил на нее тяжелым сапогом. И рассказала. Всё. Про звонок Маевского, про вертолет, про серую зону, про отца, который сейчас там, неизвестно где и непонятно в каком состоянии. Поведала Соболеву про свои страхи: что папа не выживет, я не успею ему помочь и больше никогда не увижу. Про то, как страшно боюсь остаться совсем одна.
Соболев слушал молча. В трубке было так тихо, что даже подумала, не прервалась ли связь. Но «белый шум», сопровождающий наш разговор, никуда не делся, а это означало, что Дмитрий просто ждал, пока выговорюсь, и все эти ужасы, копившиеся во мне последние часы, не выльются наружу потоком сбивчивых слов.
Когда я замолчала, в трубке повисла тишина. На секунду. На две. На три. На десять.
– Оля, – сказал наконец Соболев, и его голос стал другим – глубоким, весомым. Так говорят те, кто видел смерть в лицо и не отвёл взгляда. Кто знает цену словам, а самое главное – поступкам, потому что сами умеют их совершать. – Выслушай меня внимательно и постарайся не перебивать.
– Да, конечно.
– Я не могу тебе ничего обещать, – Соболев произнес это четко, без тени ложной надежды и дешевого оптимизма, которым обычно утешают в таких ситуациях. – Я не в таком высоком звании, как твой отец, и мои полномочия, скажем так, ограничены. Я не боевой офицер, а просто военный врач. Ну вот что сейчас сделаю: попытаюсь узнать, что случилось. У меня есть пара человек в штабе, которые могут обладать необходимой информацией. И если понадобится отправиться туда, чтобы спасти твоего отца, иначе говоря, если мне это разрешат, то обязательно так сделаю.
Я хотела что-то сказать, поблагодарить, но Дмитрий перебил:
– Оля, я тебе позвоню. Когда – не знаю. Может, через час, может, через сутки. Может, завтра утром. Но позвоню обязательно. А ты… – он вздохнул. – Ты главное, надейся на лучшее. Понимаешь? Не впадай в отчаяние. Не думай слишком много. Здесь, на фронте, порой случаются такие вещи, которые не укладываются в голове. Вертолет падает с высоты три километра – и все живы. Человек получает осколочное в голову – и через месяц уже бегает на перевязку, матерится и стреляет сигареты у товарищей. А бывает, что царапина оказывается смертельной, потому что вовремя не наложили жгут. Никто ничего не знает. Война – это хаос, Оля. Полный, абсолютный. Но в нём хаосе иногда случаются чудеса. Притом довольно часто, если присмотреться.
– Веришь в чудеса? – спросила я тихо. Голос мой дрожал, но уже не так сильно.
– Я служу в нашем госпитале уже третий год, – ответил Соболев. – Видел такие чудеса, что любой священник обзавидуется. Парень с оторванной ногой, которого привезли через три часа после ранения, и он выжил, представляешь? Разведчик, которого достали из-под завала через сутки, через полгода вернулся в строй. Солдат, в которого попали из крупнокалиберного – пуля прошла в двух миллиметрах от аорты. Всё это – чудеса, Оля. Или просто удача. Или судьба. Не знаю. Но они случаются. Да ты сама это все прекрасно помнишь, ведь видела собственными глазами. Так что всё будет в порядке.
– Хорошо, – сказала я. – Спасибо, Дима. Спасибо тебе большое. Не знаю, что бы делала, если бы ты не ответил.
– Не за что, Оля. Мы своих не бросаем. Ты же знаешь. Жди, до связи.
Трубка замолчала. Я стояла у окна, сжимая телефон в руке, и смотрела на фотографию отца. На его добрые глаза. На ордена, которые он немного стеснялся надевать, потому что считал себя не героем, а просто человеком, который делает свою работу.
«Надейся», – сказал Соболев. А я вдруг задалась вопросом: чему меня учили всю жизнь? Быть сильной, уметь держать себя в руках. Говорили, что врач, пока исполняет обязанности, не имеет права на слабость, поскольку это может стоить пациенту жизни. Когда стала работать в госпитале, мне внушали мысль (не напрямую, но чётко давая это понять), что женщина-врач на фронте – это не представительница прекрасного пола, а боевая единица, которая должна исполнять свои обязанности. Всё остальное – во внеслужебное время.
Но никто не научил меня тому, как быть сильной, когда весь мир рушится и не за что зацепиться. Как не развалиться на части, когда теряешь одного за другим. Как продолжать дышать, когда внутри – пустота, в которой тонут все звуки. Я посмотрела в окно. За стеклом – темнота, только редкие фонари горят тусклым оранжевым светом. Санкт-Петербург спал. Здесь тихо и спокойно. А там, на юге, за полторы тысячи километров отсюда, где-то потерялся мой отец.
Я положила ладонь на холодное стекло.
– Держись, папа, – сказала вслух. – Я тебя очень прошу. Держись. Ты не имеешь права погибать. Слышишь?
***
После разговора с Ольгой военврач Соболев крепко задумался. Разумеется, хотелось прямо сейчас позвонить в штаб направления, но делать это, учитывая время суток, было бы неправильно. Поэтому он решил дождаться утра.
Едва прозвенел будильник, Дмитрий быстро поднялся, постаравшись не разбудить Катерину, оделся, умылся и отправился в кабинет полковника Романцова, чтобы старший сержант Свиридов помог соединиться по спецсвязи с нужным человеком. Тот, кому решил обратиться военврач Соболев, к счастью, оказался на своем рабочем месте, несмотря на ранний час. Услышав просьбу Дмитрия рассказать о том, что случилось с генерал-майором Рукавишниковым, собеседник несколько озадачился.
– Дружище, а какое ты имеешь к этому отношение? – спросил он.
– Я друг его дочери Ольги Николаевны, – не стал скрывать Дмитрий. – Мы работали вместе здесь, в прифронтовом госпитале. Она мне позвонила вчера и попросила узнать, что случилось с ее отцом.
– А ей кто рассказал? – поинтересовался знакомый.
– Адъютант Рукавишникова полковник Маевский. Он вчера связался с Ольгой и проинформировал о том, что произошло.
– И почему он не сообщил подробности?
– Видимо, не хотел ее тревожить. Так ты мне расскажешь, что там стряслось?
– Ну, вообще-то это, мягко говоря, Дима, не твоего ума дело. Но уж если ты друг самой дочери генерала, то тебе по секрету скажу: ситуация очень тяжелая. Вертолет упал с высоты около полусотни метров, но насколько мы смогли убедиться, благодаря видеозаписям с наших дронов, вертушка не рухнула вертикально вниз, пилоты после удара вражеского беспилотника, который пришёлся по касательной, повредив хвостовую балку, попытались машину посадить. Правда, получилось у них довольно плохо. Посадка была жесткой.
– Ты хочешь сказать, что на борту никто не выжил?
– Место, куда упала вертушка, находится рядом с лесным массивом, буквально на его окраине. После падения вертолет через некоторое время загорелся, и всё затянуло густым дымом. Рассмотреть что-либо мы не смогли. Пытались несколько раз отправить туда свои дроны, но те живых не зафиксировали. Впрочем, тел погибших тоже. Возможно, все они остались в сгоревшем вертолете. А может быть, кто-то и спасся. Мы приготовили спасательную команду, но пока она выдвинуться на место не может, там такой хаос творится.
– Послушай, дружище, я полагаю, что в этой группе необходим будет медик. Если кто-то окажется тяжело ранен, я имею в виду не только генерала, но и остальных, то простой санитар на месте...
– Дима, я тебя понял, – перебил штабной работник. – Ну сам такие решения принимать не могу.
– Я знаю. Ты, пожалуйста, поговори, с кем надо.
– Хорошо. Уточни обстановку и свяжусь с тобой.
– Договорились.
Соболев вернулся в кабинет. Он представил себе, что скажет Катерина, когда узнает о его просьбе отправиться на опасное задание. Но, с другой стороны, Дмитрию очень хотелось оказаться отсюда подальше. История с дуэлью Романцова и Бушмарина висела над ним, как Дамоклов меч, угрожая ударить. И это он ещё не знал о том, что помощник начальника госпиталя уже нанёс оскорбившему его полковнику ответный удар. Притом довольно ощутимый.