«ПОКРОВСКАЯ СИРОТА». Роман. Автор Дарья Десса
Глава 10
Утром Терентий Степаныч пришёл за Анной. Она уже была одета – сидела на лавке, положив на колени натруженные руки, и смотрела в одну точку перед собой, туда, где бревенчатая стена потемнела от сырости и времени. Узелок лежал рядом, маленький и жалкий. Недаром же говорят: нищему одеться – только подпоясаться.
За всю жизнь в Покровском Анна, хоть и была на положении «барышни», богатств не накопила. После смерти старой барыни ей пришлось покинуть обжитую комнату и оставить там все свои вещи, купленные доброй Елизаветой Петровной. Такова была воля её мужа – старый князь не хотел, чтобы по дому ходила «непонятная девушка», как он порой называл Анну.
– Вставай, – сказал управляющий. – Поехали.
Анна поднялась, взяла узелок. Марья Игнатьевна стояла в дверях и крестилась, шептала что-то. Горничная не разобрала слов – у ключницы только губы шевелились беззвучно, да слёзы текли по морщинистым щекам медленно, как смола по стволу старой сосны. Она шагнула вперёд, руки потянулись к горничной обнять напоследок, но Терентий кашлянул строго, и она отступила, съёжилась.
На дворе уже ждала телега. Гришка сидел на облучке, отвернувшись – глядел куда-то в сторону поля, будто там было что-то важное. Терентий молча помог Анне забраться, сел рядом. Лошадь тронулась, скрипнули колёса.
Ворота усадьбы остались позади. Потом поле, дальше лес. Дорога шла под гору, к Волге, снова медленно поднималась, мимо мельницы, деревни, покосившихся изб, из окон которых смотрели чужие равнодушные глаза. Анна смотрела на деревья, на серое небо, ощущая, как редкие капли дождя, которые начали падать с утра, чертят в воздухе косые штрихи. В голове стояла гулкая, ватная пустота, в которой тонули все мысли, едва успев родиться. Она старалась ни о чём не думать – ни о Льве Константиновиче, ни об отце, ни о письме, которое отправила молодая барыня. Только стволы деревьев мелькали за поворотами и исчезали, как всё, что она когда-либо любила, отмеряя расстояние от Покровского, которое становилось всё дальше и дальше.
Лес кончился, потянулось поле – широкое, голое, продуваемое всеми ветрами. Потом снова ели и сосны, берёзы и осины. И вот, наконец, пару часов спустя они оказались на месте. Сосновка была крошечной деревушкой в три десятка дворов, затерянной среди деревьев так, словно лес нарочно упрятал её от людского взгляда. Мельница Пахома стояла на отшибе, у речки, и колесо её лениво шумело, даже когда не мололо – монотонно, как человек, давно привыкший разговаривать с самим собой. Этот ровный, неутихающий звук был единственным живым в этом глухом углу.
Пахом встретил их у ворот – коренастый мужик лет пятидесяти, с седой бородой, в лаптях и холщовых онучах, штанах и подпоясанной бечевой рубахе. Он посмотрел на Анну долгим изучающим взглядом, потом перевёл глаза на Терентия. Глаза у него были светлые, спокойные, без той злой прищуренности, которую Анна привыкла видеть у мужиков, когда те на неё смотрели.
– Здорово ночевали! – приветствовал Терентий уважительно.
– И вам не хворать, – кивнул Пахом. – Это чего ж такое? – он мотнул головой в сторону Анны.
– Барин велел привезите тебе, – сказал Терентий и усмехнулся в бороду. – Подарок.
– Чего?
– Обвенчаешься с ней.
Пахом крякнул – то ли удивлённо, то ли осуждающе.
– Так она ж молоденькая совсем, – сказал он. – И красивая. Зачем ей я, старый пень?
– Барин приказал, – повторил Терентий. – Не перечь.
– Не перечу, – Пахом почесал затылок. – Только сразу нельзя. Денег надо на свадьбу, чтобы вся деревня гуляла, всё как положено. Я тут человек не последний. А у меня сейчас Лишних денег нету. Дай срок, найду.
Терентий усмехнулся – криво, одним углом рта.
– Долго искать будешь?
– А сколько выйдет. Мельница крутится – значит, и деньги появятся. Ты барину так и обскажи.
Терентий поправил кушак.
– Ладно. Скажу. А девку оставлю. Пусть живёт. Гляди, чтоб не сбежала.
– Не сбежит, – Пахом глянул на Анну без жалости, но и без жестокости. – Куда ей бежать-то? Лес кругом на сотни верст.
Терентий развернулся, сел в телегу:
– Поехали обратно!
Гришка, который за всю дорогу до Сосновки и рта не разинул, дёрнул вожжи, лошадь вздохнула – устало, почти по-человечески – и потянула телегу обратно, к полю, к Покровскому.
Анна стояла посреди двора. Смотрела в землю, на мокрую траву, примятую у ворот. Пахом подошёл неслышно для такого крупного человека, взял узелок из её рук.
– Заходи в дом, – сказал он. – Нечего тут.
Она вошла. Дом был крепкий, из толстых сосновых тёсаных брёвен, но внутри бедный. Стоило девушкой перешагнуть порог, как стало понятно: здесь живет бирюк. Ни баба у него, ни детишек никогда не бывало. А может, делись куда? Печь занимала добрую половину избы и дышала теплом. Вдоль стен тянулись широкие лавки. В красном углу висела старая икона Николая Угодника, почерневшая от времени и дыма, – лик едва различим, но глаза угадывались: строгие и усталые. Второй горницы не было. Пахом поставил узелок на лавку у окна, повернулся к Анне.
– Садись.
Она опустилась. Он сел напротив, положил руки на стол – тяжёлые, с расплющенными пальцами, дублёные, привыкшие к мешкам и жерновам, к холодной воде и грубому дереву.
– Вот послушай, девка, что тебе скажу, – заговорил он негромко, глядя куда-то в сторону, на икону или на тёмный угол за печкой, где тени лежали гуще. – Лев Константинович молодой барин, а умом уже рехнулся. Как можно живого человека, словно куклу, отдавать? Приказал мне с тобой обвенчаться. Это где ж такое видно?
Он помолчал, почесал бороду – неспешно, обдуманно.
– Я мужик простой. Всю жизнь работал, никому зла не делал. Жена мне никакая не нужна. И тебя я не трону. Слово даю. Будешь жить у меня – в тепле, под крышей. Хозяйство вести: еду готовить, полы мыть, бельё стирать, печку топить. Это справедливо. А пальцем – не трону.
Анна подняла на него глаза – первый раз с тех пор, как въехала во двор.
– Если молодой барин узнает… – сказала она. Не спросила – произнесла вслух то, о чём думала.
– Я ему отвечу, что свадьба – это не когда под ракитовым кустом… Тьфу, прости, Господи! – И перекрестился на икону. – Пожениться чтоб, надо всё честь по чести. На это деньги нужны, у меня сейчас нет. Вон, жернов недавно поменять пришлось, да колесо чинил. Остался почти… – он хотел сказать «без порток», но при молодой девице не стал. В общем, ты слышала, я Терентию Степанычу так и сказал: «Дай срок». Сколько копить – не их забота. Могу год, могу два. А там, глядишь, и образумится молодой барин. Или ты сама что-нибудь придумаешь.
Анна смотрела на него и не верила. Всё это казалось ей странным, почти невозможным. Человек, которого она видела первый раз в жизни, не тронул её и не обидел, а пожалел – просто, без громких слов. Вспомнилось, как Лев Константинович смотрел на неё – как на вещь, как на добычу, как на то, что принадлежит ему по праву рождения. А этот глядел на неё, как на человека. Устало и спокойно
– Спасибо вам, Пахом, – сказала она, поднимаясь и кланяясь ему в пояс.
– Не за что, – он поднялся, одёрнул рубаху. – Давай покажу, где что лежит. Ужин готовить надо. Я человек неприхотливый – щи да каша, и сыт бываю.
Анна пошла за ним. Пахом показал, где стоит квашня, где висят полотенца, где лежат дрова. В углу у двери стоял старый чугунок и горшок с рассолом. Всё было бедно, но прибрано заботливыми, хоть мужскими, а потому не слишком ловкими руками.
Горничная на новом месте работала до вечера – мыла, чистила, ставила тесто. Руки делали привычное дело, а мысли носились где-то далеко, неуловимые. Пахом ушёл на мельницу и там провозился до темноты. Ручей журчал, колесо поскрипывало, где-то в деревне лаяла собака – лениво, без злобы.
После того, как хозяин дома вернулся, и они повечеряли, Пахом забрался на печь, Анна устроилась на лавке. Долго не могла уснуть. Лежала, слушала, как шумит ручей за окном, как ровно посапывает хозяин, как деловито скребётся мышь где-то под полом. Думала о том, что Лев Константинович не отступится – слишком привык, чтобы мир устраивался по его воле. Думала об отце, о Варваре Алексеевне, которая ждёт ответа из Санкт-Петербурга. «Надо только продержаться», – повторила горничная про себя. Слова легли в темноте тихо, без всплеска.
И уснула.
***
На второй день, когда Анна полоскала бельё в студёной речке неподалёку, – вода обжигала пальцы, делая их красными и грубыми, – за спиной послышались торопливые шаги по тропинке. Она обернулась и увидела Марью Игнатьевну. Старая ключница была потная, раскрасневшаяся, в дорожной пыли, платок сбился набок. Она огляделась по сторонам – как зверёк, почуявший опасность.
– Анюта, – выдохнула она. – Слава тебе, Господи, нашла!
– Матушка, как вы здесь? – Анна бросилась к ней, обняла, прижавшись к жаркому телу. – неужели вы сюда пешком добрались? А что же Гришка? Мог бы довезти, окаянный!
– Пешком. Три часа шла, – ключница ещё раз огляделась, убедилась, что никого нет поблизости. – Гришка-то? Да упаси Боже с ним связываться! Всё Марфе растрезвонит, а она сразу к молодому барину побежит докладывать. Спелись! – она вытащила из-за пазухи свёрток, перевязанный нитью. – Вот, тебе принесла, из барского кабинета умыкнула. Тут бумага хорошая, чернила, перья. Это всё не я придумала, Варвара Алексеевна. Она велела передать, что надежды на её знакомого в столице мало будет. Надо ещё кому-нибудь отписать, чтобы помогли тебе. Сказала: чем больше камней кидаешь в воду, тем шире расходятся круги. Глядишь, отыщется хороший человек, кто поможет.
– Кому же мне писать-то? – изумилась Анна.
– Так своей бывшей гувернантке, Амалии Карловне, и пиши. Варвара Алексеевна сказала, что та в Санкт-Петербурге живёт. Она воспитывает сына какого-то великосветского вельможи, состоящего при царском дворе. Может, замолвит слово.
– Как же я отправлю? – спросила Анна, принимая свёрток. Пальцы не слушались от волнения.
– Я передам Гришке, отвезёт на почтовую станцию.
– Так он же…
– Письмо барыня в конверт положит, свою печать поставит, – он тронуть не посмеет.
Анна поспешила забрать корзину с бельем, и они поспешили в дом. Благо, Пахома там не было, – он, как горничная уже поняла, если утром уходил на мельницу, обратно возвращался только когда начинало темнеть. Значит, было время написать. Только вот что? Как рассказать Амалии Карловне, чтобы та не просто поверила, а прониклась? Девушка напрягла память, вспоминая, какие письма читала в романах, которые ей давала гувернантка.
В доме, усевшись за стол, она аккуратно разложила принесенные ключницей вещи, наточила перо, аккуратно обмакнула его в чернильницу и стала выводить:
«Милостивая государыня, Амалия Карловна! Обращается к вам ваша бывшая ученица Анна, дочь Михайлы Львова. Молодой барин наш, Лев Константинович, вернулся в Покровское. Его батюшка стар и беспомощен, и сын его во власть вошёл. Намедни он сослал меня в дальнюю деревню и хочет силой выдать замуж за чужого человека. Помогите, ради Бога. У вас есть знакомые в Петербурге – может быть, найдётся человек, который вступится за меня. Я знаю, что покойная барыня Елизавета Петровна хотела дать мне вольную. И вам про то также известно. Умоляю вас о помощи.
Благодарная вам за науку и доброе отношение, с пожеланиями здоровья и всяческого благополучия, Анна».
После этого девушка сложила лист, отдала Марье Игнатьевне.
– Передайте. Ради Бога.
– Передам, – ключница широко её перекрестила. – Держись, Анюта. Господь не оставит, – потом порывисто обняла и ушла.
Анна проводила её до окраины Сосновки, потом вернулась к домашним хлопотам.