«ПОКРОВСКАЯ СИРОТА». Роман. Автор Дарья Десса
Глава 9
В прачечной Анна проработала три дня. Вода, которую носили туда из колодца, чтобы полоскать чистое бельё, не успевала нагреться даже к полудню, и потому руки у девушки распухали, кожа на сгибах пальцев расходилась трещинами, а к вечеру спина деревенела так, что она передвигалась боком, держась за стену. Впрочем, такие страдания воспринимались Анной как почти удобные – пока болит тело, не саднит душа.
Прачка Дарья, с которой горничной пришлось трудиться бок о бок впервые за всё то время, что она жила в Покровском, – виделись и прежде, но не общались в силу разницы в возрасте, – оказалась бабой не злой, но молчаливой – работу давала, следила за тем, чтобы её помощницы (помимо Анны, были ещё две девушки, постарше) были накормлены, лишних слов не тратила. Анна была ей благодарна за это молчание. Говорить не хотелось. Совсем.
По ночам она слышала, как за стеной возится мышь – методично, деловито, без остановок. Скреблась в одно место, уходила, возвращалась. Анна лежала и слушала, и под это шуршание засыпала, думая о том, что животинка маленькая, а стены толстые, из вековых брёвен, значит, к ней в комнату хвостатая гостья не проберется.
На четвёртый день, когда горничная развешивала на ветру выстиранные простыни, из-за угла конюшни вышел Пётр Алексеевич. Видно, выбирал время – дождался, пока двор опустеет, чтобы никто не подслушал их разговор. Особенно конюх Гришка, любопытный, как бес.
– Анна, – сказал тихо молодой дворянин, оглянувшись вокруг. – Я хочу тебе помочь.
– Не надо, барин, – ответила она, не оборачиваясь. – Всем, кто мне помогает, потом хуже бывает.
– А я не боюсь. Уезжаю скоро. В своё имение – Лев Константинович не рад меня здесь видеть. Считает, что я дурно влияю на его жену, свою сестру. Но перед отъездом хочу сделать одно дело.
Анна обернулась.
– Какое дело?
– Я нашёл в городе стряпчего. Он говорит, можно оформить вольную через суд – на основании обещания покойной барыни. Есть свидетели. Марья Игнатьевна помнит, как всё происходило. И твой батюшка тоже. И даже сам старый барин Константин Сергеевич вряд ли будет отпираться, если дело до суда дойдет. Вопросы чести у князей Барятинских – штука тонкая.
– Да, но что скажет Лев Константинович...
– Он ничего пока и не узнает. Мы ему просто не скажем.
Анна покачала головой.
– Не верю, барин. Не бывает такого, чтобы крепостная через суд вольную получила. Тем более против такого барина, как наш.
– А ты верь, – Пётр Алексеевич взял её за руку. – Верь. Может, и выйдет.
Он ушёл так же тихо, как и появился. Анна осталась среди простыней: те хлопали на верёвках, раздувались, опадали, и сквозь мокрое полотно просачивалось осеннее солнце – низкое, без тепла. Девушка не знала, верить или нет. Но что-то маленькое, похожее на надежду, снова шевельнулось – там, глубоко внутри, около сердца.
***
В тот же день, ближе к обеду, Лев Константинович вызвал горничную Марфу. Та явилась немедленно – кланялась, заглядывала в глаза, как делают те, кому страсть как хочется понравиться, угодить своему хозяину. Буквально как собаки, только хвоста у девки не было, иначе мотала бы им, как помелом, выказывая преданность.
– Говори. Что в усадьбе делается? О чём в людской болтают, – потребовал молодой князь.
Марфа замялась.
– Всё тихо, ваше сиятельство. Анна в прачечной работает. Марья Игнатьевна из дому не выходит. Только… – и горничная вдруг замялась.
– Что только?
– Я видела издалека, как свояк ваш, Пётр Алексеевич, к ней подходил сегодня, пока она белье развешивала на заднем дворе. Говорили о чём-то минут пять.
Лев Константинович поднял голову, посмотрел на девку заинтересованно.
– Да? И о чем же они шептались?
– Простите, не слышала, ваше сиятельство. Далеко была. Но конюх Гришка слышал. Я, как увидала, что Петр Алексеевич к Анне идет, отправила его, и он затаился за поленницей.
– Хм… А ты не так уж глупа, какой кажешься на первый взгляд, – произнес молодой барин оценивающим голосом. – Ладно, зови сюда этого Гришку. Только накажи ему, прежде чем войдет, сапоги свои отмыть как следует, а то следит мне здесь, смотреть противно.
– Слушаюсь, барин, – Марфа поклонилась и исчезла.
Гришка явился через пять минут – бледный, с подрагивающими руками, которые не знал, куда девать. Не в карманы же засунуть перед лицом господина.
– Что говорил Пётр Алексеевич с Анной? – Сразу перешел Лев Константинович к тому, что его интересовало больше всего.
– Я, ваше сиятельство, не очень хорошо понял… – промямлил Гришка.
– Врёшь, – молодой барин ударил кулаком по столу. – Говори! Иначе велю тебя выпороть!
Гришка повалился на колени.
– Не губите, барин! Всё скажу, что понял… Про стряпчего они чего-то говорили, ваше сиятельство. Про вольную. Пётр Алексеевич вроде как хочет стряпчего нанять, чтобы тот помог Анну освободить через Земский суд.
Лев Константинович побелел. Он медленно встал, обошёл стол, остановился перед Гришкой. Несколько мгновений стоял, глядя на него сверху вниз, так, как глядит человек на червя, распластавшегося у него перед ногами, с мыслью раздавить эту тварь или позволить ей уползти.
– О том, что рассказал мне, ни слова никому. Узнаю, что растрепал, накажу. Вон отсюда.
Гришка, вскочив, на полусогнутых ногах выскочил за дверь.
Молодой барин взял колокольчик, позвонил. Когда вошла Марфа, он велел ей присматривать за Петром Алексеевичем. Буквально следить, но на глаза не попадаться, чтоб не догадался.
– А если он из имения куда-то соберется уехать? – спросила горничная.
– Придешь и скажешь мне. Без моей воли все равно никуда он не отправится.
Марфа поклонилась и вышла – довольная, не скрывая этого.
Лев Константинович подошёл к окну. За стеклом ветер обрывал с лип последние листья, крутил их, бросал в грязь.
– Через суд? – прошептал он. – Ах ты, Иуда! Вот уж не думал я, что пригрел змея у себя в доме. Ну ничего, я тебе жало-то вырву.
Вернулся к столу, налил вина, стал пить.
***
Вечером, уже в темноте, Лев Константинович, проведший остаток дня за бильярдным столом, где играл сам с собой, и в окружении бутылок с красным вином, пошатываясь, прошел в прачечную. Анна заканчивала стирку. Стояла у кадки, выжимала тяжёлую простыню; вода текла по рукам, по переднику, капала на укрытый широкими дубовыми (чтобы не гнил от влажности) плахами пол. Она не услышала шагов – только тень легла на стену, и девушка подняла глаза, обернувшись.
Лев Константинович стоял в дверях и ухмылялся. На этот раз он был в дурашливом настроении. Его изрядно позабавило то, что в имени все, кто пытаются задумать за его спиной какую-то пакость, обязательно оказываются подслушанными.
– Анна. Ты правда думаешь, что сможешь добиться от меня вольной через Земский суд?
– Я ничего не знаю об этом, – солгала девушка, потупив взор. – У меня и мыслей таких никогда не было.
– Не было, говоришь? – он усмехнулся. – Ну, может быть, у тебя и не было, зато кое-кому к другому они в дурную голову пришли.
Анна предусмотрительно промолчала.
– Зря ты понадеялась на моего шурина. Он великовозрастный детина, вертопрах и балабол. Ничего в своей жизни не добился, умеет только чужие деньги проматывать и сидеть на нее своей сестры. Надоел он мне просто ужасно. Поэтому на днях он покинет Покровское. И на своего папашу тоже можешь не рассчитывать. Я добьюсь того, что в нашей губернии все его признают вором, обокравшим своего барина.
Анна продолжала молчать.
– Ты моя, – сказал Лев Константинович, шагнув к ней и взяв за предплечья. – Моя. И останешься, – он потянулся, чтобы её поцеловать, но горничная отступила назад – на шаг, уперевшись в кадку.
– Барин, Христом Богом прошу, не надо.
– А то что? – усмехнулся Барятинский, едва удержавшись на ногах после того, как девушка неожиданно отпрянула.
– Не то брошусь в Волгу, – сказала она, решительно глядя ему в глаза.
Он смотрел на неё долго. Хоть и был Лев Константинович нетрезв, но в лице девушки сумел рассмотреть что-то такое, заставившее его передумать. Он завел руки за спину, провел взглядом по Анне сверху вниз и обратно, затем прошипел: «Дура!», повернулся и вышел, дверь за ним стукнула.
Горничная стояла, сжимая мокрую простыню. Вода капала на пол. Она не заплакала. Слёзы иссякли раньше – ещё тогда, в беседке, когда ей показалось, что еще немного, и молодой барин возьмет ее силой, сломает, как тростиночку, и растопчет.
***
Утром Варвара Алексеевна позвала Анну к себе. Барыня была бледнее обычного; кисти рук на коленях не лежали спокойно – суетно шевелились, то поглаживая, то сплетая пальцы. В комнате пахло ароматической водой и чем-то ещё, горьковатым. Горничная даже подумала, что жена хозяина пила какое-то лекарство.
– Садись, – сказала Варвара Алексеевна, показав на табурет перед собой.
Анна послушно опустилась.
– Я знаю про стряпчего. Пётр мне всё рассказал. И знаю, что мой муж обо всём узнал. Еще мне известно, что он задумал для тебя.
– Что? – испуганно спросила горничная.
– Хочет отправить тебя в дальнюю деревню, Сосновку. Там живет мельник по имени Пахом. Он уж лет десять, как вдовец, старый, ему за пятьдесят, работает как заведенный, а еще он очень злой. Так вот за него мой муж хочет выдать тебя замуж.
Анна не сказала ни слова. Только пальцы, сложенные на коленях, сжались чуть крепче.
– Но ты не бойся, Аннушка. Я этого не допущу, – Варвара Алексеевна выговорила это без надрыва, просто. – Я написала дяде в Санкт-Петербург. Он служит при комитете министров, тайный советник. Ну, это вроде генерала. Сегодня рано утром я уже отправила слугу на почтовую станцию, попросила дядю помочь. Лев Константинович об этом ничего не знает.
– Зачем вы это делаете, барыня? – спросила Анна. – Вам же хуже будет.
– Хуже уже некуда, – сказала Варвара Алексеевна. Не с горечью – с усталостью человека, который давно всё посчитал. – Он меня гнобит каждый день. Даже при посторонних перестал стесняться. Я давно уже не живу, Аннушка… существую. Вон, как фикус в кадке. Поливают, иногда солнышко светит, и слава Богу.
Молодая барыня помолчала, добавила тише:
– Никому такой жизни не пожелаешь. И не хочу, чтобы он твою загубил.
Анна опустилась на колени, взяла ладонь Варвары Алексеевны, прижалась к ней сухими губами:
– Спасибо вам, барыня.
– Встань, – молодая женщина мягко отняла руку. – Ничего ещё не сделано.
***
В тот же день уехал Пётр Алексеевич. Перед отъездом зашёл в прачечную, сунул Анне в руку небольшой свёрток.
– Здесь деньги. Сто рублей. Немного, но услуги стряпчего можно оплатить. Ты уж прости, что я ничего не успел, но Лев Константинович настоял.
– Не надо, барин, – она попробовала отдать.
– Надо, – мужчина удержал её пальцы. – Что может случиться, ты не знаешь. А деньги лишними не бывают.
Поцеловал её в лоб и вышел. Она слышала, как во дворе застучали копыта, как скрипнули ворота, как всё стихло. Спрятала свёрток за пазуху и вернулась к стирке.
***
Через два дня Марфа поймала её во дворе. Подошла, когда Анна шла от колодца с полными вёдрами.
– Слышала? – сказала она, не скрывая удовольствия. – Барин твоего отца вором назвал. Все знают теперь. Велено его на порог больше никогда не пускать. А это значит, что и не поможет он тебе. Да и Петр Алексеевич тоже, – и она хитро подмигнула.
– За что ты меня ненавидишь, Марфа? – спросила Анна.
Стоящая напротив, руки в бока, запнулась на полуслове. Потому что не увидела в глазах говорящей злости, как того ожидала.
– За то, что ты не такая, как мы все тут, – выпалила она. – Думаешь, я не вижу, как барин на тебя смотрит? А на меня, если глядит, то как на собаку. Ну да, я же кто? Дочь прачки, маменька меня в подоле принесла. Отца моего никто не знает – может, конюх, может, простой мужик из деревни, кто теперь разберёт. А тебя растили, как барыньку: книжки, платья, языки разные. Я с младых лет посуду мыла на кухне и чёрную работу по дому делала, пока ты на перинах валялась.
– Я не виновата в этом.
– Виновата, – Марфа шагнула к ней. – Уже тем, что родилась такой.
Она развернулась, мотнув подолом платья, и ушла. Анна смотрела ей вслед и думала, что Марфа, пожалуй, права, вся ее жизнь до недавнего времени именно так и складывалась, по-барски. Только судьбы такой она для себя не выбирала. Виной тому была господская воля. Когда старая барыня делала из девочки барышню, она не думала о том, чем это обернется для нее в будущем. Забавлялась, как с живой куклой. Потому как о дочери всю жизнь мечтала, а Господь не дал.
***
Вечером Лев Константинович вызвал управляющего Терентия Степаныча.
– Завтра отвезёшь Анну в Сосновку к мельнику Пахому. Он давно уже вдовец, баба ему нужна. Вот эту строптивицу и отдашь, пусть женится. Скажи, я велел.
– Слушаюсь, ваше сиятельство.
– И добавь ещё: чтобы держал в чёрном теле. Чтоб не смела никуда бежать.
– Слушаюсь.
Терентий вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь. Лев Константинович налил вина, выпил.
– Никакой стряпчий тебе не поможет, – сказал он в пустоту, а потом неожиданно схватил бокал и швырнул его об стену. Алые брызги пополам с кусочками хрусталя брызнули во все стороны. На шум прибежала Марфа. Увидев барина, стоящего у окна, а поодаль брызги и осколки, всплеснула руками и ахнула.
– Ох ты, батюшки-светы, как же это так? Я мигом всё приберу! – и метнулась за веником и совком.
Лев Константинович даже не обернулся. Ему было ужасно горько и противно за свое поведение. А еще он страшно злился на Анну, которую ему владетельному хозяину Покровского никак не удавалось подчинить своей господской воле.