Андрею Владимировичу Семирадову на днях исполнилось сорок два года. Конечно, празднование решено было отложить до «лучших» времен. И так - из года в год. То одно, то другое. Жена давно махнула рукой на все эти праздники. Семирадову не сиделось на месте, и он, вместо того, чтобы уделить семье хоть какое-то время, всем сердцем отдавался борьбе. О работе Семирадов говорил с жаром фанатика. Работа поглощала его целиком, и Ксения Львовна, супруга, часто не понимала, зачем он вообще на ней женился?
Впрочем, она была мудра, аки змий. Семирадов хорошо зарабатывал, имел прекрасную квартиру, шофера и далекие, далекие перспективы. Дочери, Ниночка и Катюша, ни в чем не нуждались и даже не знали, что такое коммуналки, общественные бани, бараки и прочая ерунда. Нет, обе девочки понимали, что труд облагораживает советского человека, участвовали в субботниках и не гнушались испачкать руки на благо Родины.
Они чтили Вождей, были образцовыми пионерками, мечтали о великом и уважали отца, участника гражданской войны и пламенного борца за свободу и мир во всем мире. В общем, у Ксении было все хорошо. А то, что муж и отец вечно в разъездах, так значит судьба у нее такая. Ксения старалась соответствовать супругу, она работала по профессии в одной из Ленинградских школ, воспитывала девчонок в идеологической строгости и не тратила семейные деньги на бабскую ерунду. Не позорила мужа. Все было хорошо.
Она не спорила с Семирадовым никогда. Но в этот раз, в канун мужниного дня рождения, впервые в жизни проявила зловредное упрямство. Андрея отправляли в длительную командировку. В какой-то тьмутаракани нашли залежи цементных известняков и глин. Страна активно строилась. Стране нужен был цемент. А заводов не хватало. И Андрей Владимирович получил распоряжение: отбыть из Ленинграда на руководство строительством нового завода в двадцати километрах от поселка «Бокситы».
Более того, месторождения Бокситовой руды сподвигли к строительству еще одного завода. Жизнь кипела в глухом, болотистом краю, требовались рабочие руки и умные головы. Из Ленинграда особо не поруководишь. Там жить надо, в тех краях. И не один год! В общем, вперед и с песней!
И Ксения вдруг поняла - Ленинграда ей не видать. Ни ей, ни дочерям. Конечно, они не будут жить в землянке и бегать за водой к речке. И стирать на речке не будут, и с примусом возиться не придется. Но перспективы месить грязь всю оставшуюся (а Ксения была уверена, что это так) жизнь Семирадову не прельщала. Совсем.
Правда, и разводиться она не собиралась. Ерунда, она не истеричка. Нужно просто поговорить с мужем спокойно. Донести до его сознания - глупо увозить дочек в глушь. Им учиться здесь нужно. Вот выучатся, а потом пусть делают, что хотят. Хоть к отцу в его ссылку отправляются, хоть замуж выходят - Ксения возражать не будет.
- И в конце концов, Андрюша, девочек срывать в середине учебного года... Ну это как-то неправильно, я считаю, - закончила свою очень логичную, правильную, вкрадчивую речь Ксения.
Андрей посмотрел на жену. На её высокий лоб, густые брови, строгие, почти иконописные (крамольно по нынешним временам сравнения такие человеку давать) глаза. Статная, красивая, неулыбчивая. Советский педагог. Ленинградка. Верная подруга и мать его детей. Она права. Было бы нечестно думать о народе, попирая ногами желания собственной семьи. Девчонкам нужно учиться, бегать в туфельках по Невскому, а не грязь месить сапогами.
- Папуль, можно мы к тебе на каникулы приедем? - старшая проныра Нинка обняла отцовскую шею.
Младшая, названная в честь приемной матери Андрея, с малых лет была нелюдимкой, нежностей проявлять не любила. Ни к нему, ни к Ксении. «Настоящий коммунист» - думали про Катю родители. Улыбку не выдавишь. Впрочем, и от родителей хиханек и хаханек не дождешься. Чему тут удивляться. Ниночка - будто из другого теста вылеплена, живая, любопытная, смышленая. Эта улыбалась даже тогда, когда улыбаться вовсе не хотелось. Эта характером походила на... Впрочем, об этом вспоминать не надо. Запаяно. Заборонено. Все.
Расстались по-хорошему. По-доброму. Андрей даже рад был - не нужно будет краснеть от угодливости местных чиновников, мол, как они прекрасно семью Семирадовых разместили, какую повариху к ним приставили. Какая портниха чудесная в поселке есть. В шестом бараке. Какой туалет замечательный для девочек оборудовали. Тьфу, тошнит от этих угодников человеческим слабостям. Он один к спартанскому образу жизни привык. Он работать едет, а не в бирюльки играть.
В поезде, в мягком вагоне, Семирадов раздвинул крахмальные занавески, попросил чаю и всю ночь просидел над чертежами и схемами. Нужно было подготовиться к встрече с товарищами, познакомиться с директором, инженером, мастерами, прорабами. Рабочим пожать руки. Разлиновать планы, разработать стратегию. Даёшь пятилетку досрочно!
Мысли постоянно сбивались с рабочего ритма. Поезд идет, колеса - ту-дух-ту-дух, ту-дух-ту-дух по рельсам, все правильно. И вдруг - Нина. Ниночка Потапова настырно пробивается сквозь схемы и расчеты, отбрасывает их в сторону взмахом сильной, полной, загорелой руки своей. И вновь - солнце, зелень, знойный стрекот томных кузнечиков. Ниночкина соломенная шляпка. Губы её...
Да что такое? Что это за мелко-буржуазные страстишки? Ах, Ниночка, ах, усадьба...
Усадьбу давно забрало государство, Потапова явно поставили к стенке. Сыночек... А ведь умный парень. Хороший такой парень был. Интересно, где он? Наверное, шлепнули в гражданскую. Сыночки радели за свое богатство.
А Нина? Что с ней сталось? Где же ты, Нина. Где же ты, моя любовь... Ах, будь она трижды проклята, эта любовь к тебе, Нина.
***
В бывшей усадьбе располагалась школа рабочей молодежи. Юные рабочие не желали оставаться неучами и тщательно, с прилежанием ходили в имение Потапова (бывшее имение) после рабочих смен получать новые знания. Открывать для себя новый мир. Семирадов по просьбе руководства провел с ними обстоятельную, правда, немного суховатую лекцию. Но своей цели добился - зарядил парней и девушек той самой, необходимой искрой, жаждой к победе и новым свершениям. Энтузиазм молодежи удивлял до мозга костей - эти вручную мир перелопатят. Этим ничего не страшно. Новые люди! Какое счастье - знать, что эти Новые Люди будут гораздо счастливее их, старых уже, повоевавших за будущее, израненных морально и физически людей.
Одно смущало - стены усадьбы. Их перекрасили, как умели. Не пожалели лепнину даже - где-то сколотили, где-то подмазали. Кабинет Потапова превратили в красный уголок. А столовую - в актовый зал. Убрали персидские ковры и китайские вазы. Завесили все кумачом. В общем, уютно расположились.
В окна все так же бил солнечный, правда, зимний солнечный луч. Парк, частично сохранившийся, мирно спал под алмазными россыпями снежного покрова, а аллеи были расчерчены четкими полосами лыжных маршрутов.
Народ любил гулять в парке - поселок активно застраивался, молодых много, и тут им такой подарок! На островке пруда расположили ракушку эстрады. Наверное, весной здесь играет оркестр. Наверное, танцуют пары.
Но среди танцующих Нины уже нет...
- А что сталось с бывшими хозяевами? - Андрей ненароком задал вопрос директору школы, волевой Антонине Марковне, седой, усатой, некрасивой, мужиковатой какой-то бабе.
- Издох, - коротко ответила она, - в деревне издох. Его местные с помпой хоронили. В семейном склепе при церкви. Церковь мы раскатали, склеп разобрали. Людям жить негде. Зачем мертвецам склеп?
- А родственники?
Антонина Марковна приподняла свои лохматые, неухоженные брови.
- Какие родственники, Анндрей Владимирович? О родственниках я ничего не слышала. Я сюда по разнарядке прибыла. Из Севастополя.
- Воевали там?
- Сражалась за Советскую власть. Погибала в застенках. Расстреливали - выжила. Потеряла все женское, но не жалею, нет, не жалею ни о чем!
Её глаза сверкали такой жестокостью, такой воинственной ненавистью, что Андрей понял - эта женщина, действительно, больше женщиной не была, и расспрашивать её о родственниках Потапова не то что опасно, а очень опасно.
Работа спорилось, бессонные ночи сменялись наполненными бешеной энергией труда днями. И дни эти, сверкающие, пролетали с ненормальной скоростью, сливаясь в огненную лаву. Андрей не жалел ни себя, ни товарищей и был счастлив. Скучал лишь по дочерям, и только по ним, образ жены мерк и обесценивался, и Семирадов невольно считал её изнеженной... предательницей.
Почему так, не понимал, Ксения - не балованная дамочка. Служит Родине, воспитывает детей. И... все-таки - предательница. Ерунда - она бы и тут нашла себе дело - учителя нужны, необходимы, и девчонки прекрасно бы обошлись без Ленинградского (Ах, Питерского) изысканного воспитания.
На каникулах они не отличались ничем от обыкновенных советских детей, так же лазили по деревьям, прыгали через скакалку, купались, воровали (!!!) яблоки в саду школы рабочей молодежи, перезнакомились с деревенскими и поселковыми ребятишками. И даже дрались (!!!) с некоторыми. Катька... Катька проявляла свой революционный характер. Катьку надо драть ремнем! Ниночка не была такой боевитой, та действовала интеллигентно: собирала пионерские отряды и очень уверенно ими руководила. Помогала всяким старухам. Иногда там, где не надо было. Песни пела. Сидела с друзьями у костра. И она, она, любимица Андрея, уболтала, умолила таки отца остаться на пару неделек. Ксения, погостив, срочно отбывала домой - школа требовала к себе завуча, прямо изнывала без нее.
- Мама, ну можно мы останемся?
- Право, Ксюша, через десять дней мне нужно в министерство, вот и доберемся все вместе, - Андрей тоже вмешался в процесс уговоров.
Ксения любезно согласилась, и дочери возликовали. Они полюбили этот неласковый, неустроенный мир всей душой. Им здесь легче дышалось. Вот такой парадокс.
- Твоя неугомонная кровь, - Ксения поцеловала мужа в щеку и поставила ногу на ступеньку вагона. Потом все трое махали ей руками. И всем почему-то было легко.
А через два дня с Ниночкой случилось несчастье.
С утра она прекрасно себя чувствовала, ничто не предвещало, как говорится. А вечером её скрутило от боли. Побаливало и днем, но девочка не придавала этому значения. Думала, объелась вишней из сада. Катька свистнула. Все её неймётся.
Нина была бледна, на лбу испарина. Семирадов испугался. Это не пройдет само собой - что-то неладное. Фельдшер, осмотрев ребенка, констатировал: аппендицит. Операция не страшная, но времени мало, ой как мало. Нужно везти в Бокситы - там больница новая. Все есть. И хирург Леонтьева- замечательный хирург. На нее вся больница молится.
Погнали на всех скоростях, боясь растрясти Ниночку по дороге. Испарина покрыла и лоб Андрея. Он никогда так не боялся, как сейчас.
В больнице их уже ждали. Хирург, женщина, уже была готова и ждала пациентку в операционной. Не здороваясь с Семирадовым, осмотрела ребенка, и коротко, сквозь зубы, сказала:
- В правой повздошной напряжение. Розанов - симптом налицо. Покровы бледные. Возможен перитонит. Сколько времени длятся боли?
Андрей цеплялся взглядом за взгляд врача, как утопающий за соломинку. Лицо хирурга закрыто марлевой повязкой. Но глаза врача тревожны, требовательны, они не врут. И они - свои, родные какие-то!
- С вечера. Часов с шести. Но... Она говорила, что побаливало днем.
- Приступаем. Срочно. Кто вообще впустил вас сюда?
Хирург отвернулась от Семирадова, как от букашки. Сестра мягко, но требовательно вывела его из операционной.
Андрей слышал лишь обрывки фраз:
- Желудок промывать будем? -
- Нет времени. Эндотрахеальный наркоз - немедленно.
Он сидел на стульчике в коридоре и ни о чем больше не думал. Думать не получалось, в голове звенели дурацкие стишки Корнея Чуковского.
И вперёд поскакал Айболит
И одно только слово твердит:
«Лимпопо, Лимпопо, Лимпопо!»
- Всех излечит, исцелит добрый доктор Айболит!
Катьке нравится Чуковский, хотя она уже его переросла. Как она сейчас? Небось плачет и клянет себя за эти вишни...
А потом...
А потом...
- Папаша, вы бы ехали домой, - его кто-то будил.
Семирадов вскочил, как ошпаренный. Две женщины находились около него. Сестра, средних лет женщина, полная, мягкая, домашняя какая-то. Она и трясла Андрея за плечо.
- Я заснул, что ли?
- Самая правильная реакция утомленного человеческого организма. Лучше спать, чем руки заламывать.
Хирург была без повязки. Высокая. Прямая. Милостивая.
- Все с девочкой будет хорошо. Операция прошла успешно. Вам Бог помог, не иначе!
Андрей не мог оторвать от врача глаз. Он застыл на месте.
- Нина, - вот и все, что он сказал.