– Хочешь насытиться, очнуться от голодухи зимней, детишкам, да бабе своей хлебушка принесть – дуй к Потапову. Потапов все управит. Потапов и накормит, и оденет и с собой даст. Особенно в великопостные дни, когда в закромах у мужика даже мыша не найдешь, все повыметено. Когда сена закончились, а купить не на что, и коровенка мох жует, между бревнами проложенный. А если и припасено – опеть – не видать молочка, в запуске корова, отел по хлевам пошел.
Все у Боженьки ладно придумано. Великий пост, он разе для бедноты? Оне и без того круглый год постятся, как самые рассвятые святые. Только святым можно и в пустошь уйти, а мужику разве можно? Работать надо, на скудный хлеб зарабатывать, иначе опять придется гроб мастерить для детишков, каждый год по одному уносит. Какой бессовестный скажет: едоки убывают. Убывают, а то как же. Так ить, и работники, отрада и надежа в старости, тоже убывают, надо понимать! И жалко ведь, сердце рветь! Оне же детки малые, плоть и кровь! Как тут не заплакать?
И вот, чтобы мужик слезы не лил, пост и придуман, истинно вам говорю! Это у богатых кладовые от припасов ломятся, и жрут оне в три брюха, бессердечные которые! Так и Господь и говорит, чтобы плоть свою приглядывали и усмиряли, а лишнее отдавали нищим! И тем хорошо, и этим.
Есть, которы плюют на божеские законы. Для них помощь ближнему, как кость в горле. Оне все боятся, что выгоду упустят. Все чают на тот свет свое богатство запихать, если на этом не лопнут, да баба ихняя от жира не взбесится. А есть и хорошие господа, что Бога боятся и в рай за просто так попасть не имают, потому что труды для этого надобны и милостыня ради Христа.
Вот Потапов Матвей Алексеевич – совестливый человек. Никому не даст с голоду помереть, всегда у него можно до травы подзаправиться. Ничего не скажу, хороший барин, добрый, хоть и строгой. Но вот придет к нему кто, так и так, мол, нужда, так он к приказчику отправляет сразу. Приказчик, молоденький такой, Степан Николаевич, чистый, одет по-барски, но даже руку подает, здоровкается приветливо:
- Чего могёте, дедушко?
А я чего, а я ить плотничал, дак все могу. Только глазами худ стал. А он так обходительно:
- Пожалте на склад, инструмент получать.
Ну, иду на склад. Получаю струмент, пилу, аль лопату какую, и в сад. У барина-то, у Матвея Лексеича, сад чудной такой. Там-то яблони, яблоки с голову ребятёнка. Там-то еще какая фрукта, озер понарыто, канав, еще чего-то. Лодки по воде плавают, барышни с зонтиками смеются… Чудеса. Фрукта, да малина – понятно. А на кой ляд Матвею Лексеичу канавы, не могу в толк взять…
- Каналы, наверное.
Худощавый студент с красивым и чистым лицом, в откинутой назад фуражке, с самым серьезным видом внимал рассказу старика. Стояла страдная пора, и на селе, кроме древнейших бабок, уже ни на что не годных, да голопузых ребятишек никого не сыскать.
Студенту было жарко, он был бос, а ботинки, связанные шнурками, свободно болтались, перекинутые через плечо. Мешок с книгами и нехитрым скарбом лежал в траве, у обочины пыльной по летнему делу дороги.
Он случайно увидел деда, тащившегося как-нибудь с граблями наперевес, видимо, с сенокоса возвращавшегося. Студент привязался к деду, нужда была такая. Шел в имение «Потаповское», да сбился с дороги, а спросить не у кого: старухи с потемневшими лицами вроде оглохли, он их и так и этак воспрошал, а они – ни бе, ни ме, ни кукареку.
Дедушка оказался словоохотливым. Он добрых сорок минут рассказывал про свою никудышную жизнь, про то, как у него померла жена, и сын помер, и внук единственный в прошлом году в речке утонул, и нет никого, только сноха, вздорная баба, да пара козочек, потому что корову сноха решила сразу после похорон внучка продать. И овечек продала, и все спустила по ветру, дурная баба. И если бы не барин из Потаповского, деда давным давно архангелы встречали, а так – жив покуда.
По рассказам старика выяснилось, что барин – очень хороший человек, но с чудинкой.
- И вот, иду я в евоный сад. Там подпилю, там подкопаю. Бабы деревья красют побелкою, мужики чего-то строгают, всё чинно, благородно… А в конце дня всем полком идём вечерять. Подают шти с мясом, пироги с кашей. С собой хлеба обязательно, сухарей, али калачей. Соли да, одежонку какую, а то и кокфету, если робятишки с собой. Нечего жаловаться, добрый барин, только чудной. Бабы, кто на поденщине у него работал, все баяли, что книжек у Матвея Лексеича не счесть, до потолка, и все он читает, читает, ить жить-то некогда, столько читать, поди ученый – барин-то?
Студент слушал, слушал, курил, нервно затаптывал окурок, и снова закуривал. Было видно, каким трудом ему достается спокойствие – желваки ходили ходуном, и резко вверх вздымалась левая бровь. Наконец, он не выдержал:
- Имение в какой стороне? Я спешу!
Старик очнулся, качнул бородой.
- Так ить – вот имение-то!
Он показал на гряду высоченного леса.
- Не вижу.
- Так ить – вон, говорю. Это аллея барская. То ли фуя, то ли… прости, Господь, название мудреное…
- Туя?
- Ага, ага. Вот за этой фуевой аллеей сразу и парк, и сад, и дом у барина, иди милой, иди милый господин, иди – не бойся, не заблудишься.
Студент хотел уже идти, но замявшись, пошарил в кармане по-городски пошитых брюк. Протянул старику ладонь, на котором победительно сверкал пятиалтынный.
- На, дедушка. Помяни внучка.
Старик вспыхнул, растерялся, покраснел, так, что краснота кожи головы стала видна сквозь седую шевелюру. Слезливым голосом он еще долго благословил молодого человека и крестил его размашисто, по-русски.
Студенту было ужасно жалко пятиалтынного. Деньги ему доставались не даром. И он уже ругал себя всячески за такой неосторожный порыв.
Юноша пробрался к аллее по тропе, натоптанную, видно, простым людом, стремившимся в имение за заработком. Неожиданно стена, которую составляли высаженные плотно не нашенские, южные деревья, расступилась, прорезанная той же нехитрой тропкой, и перед студентом раскрылся дивный, как в самом Петергофе или в Царском Селе, парк. Дед не соврал: вдоль приглаженных дорожек мостились капризные, редкие для этих мест деревья, а за деревьями посверкивала на солнце гладь пруда. Да еще какого - с мостиком, с искусственным островком посередине. На островке - белая беседка, вроде греческого портика, стыдливо обвитая плющом.
Аккуратной геометрической формы клумбы радовали глаз обилием цветов, высаженными не абы как, а четко, по ранжиру, высоте и окраске, и получилась живописная картинка. Вдалеке поблескивали крыши стеклянных оранжерей и теплиц - невидалью в здешних краях. Ненавязчиво, словно часть антуража, в разных уголках парка - вкрапления фигур, мужских и женских, рабочих, руками своими создающими всю эту красоту.
Наверное, хозяин специально позаботился о том, чтобы крестьянские бабы и мужики выглядели благолепно для любого придирчивого взора, этакие пейзане на лоне природы.
«Вот тебе и «одежонка справная»!» - с негодованием подумал студент.
«Тиран. Угнетатель! Сволочь. Кормит он народ! Как же! Для него народ - часть картинки, услаждающей господское эго. Вон, и девок подобрал помордастей, чтобы кровь с молоком! И вороты у рубах не русские, ни одна крестьянка в таком виде не позволит не то что на улицу, к столу выйти!»
Кровь ударила в голову. Молодой человек невероятным усилием воли вернул душе ровный, холодный настрой. Бесстрастие ведь очень сложно в себе воспитывать в столь юном возрасте. А надо. Ему еще работать здесь.
Студент фыркнул, представив себя и ситуацию, в которой он сейчас находился, со стороны. Дубровский - как пить дать. И барин, от гордыни чуть ли ни Цицероном себя мнящий, и парк этот роскошный, и угнетенные барином люди, которые готовы за лишний кусок хлеба барину ноги мыть и воду пить. И он - бедный студентик из шумного, контрастного, вечно голодного Питера, явился служить изнеженному барчонку, учить его наукам и разным премудростям.
До полного счастья не хватало еще барской доченьки, какой-нибудь красивой Маши, бледной, с ровным пробором на волосах, букольками у висков и кружевным зонтиком в маленьких ручках...
Только этого ему и не хватало.
Анна Лебедева