Она ничего не хотела о себе рассказывать. Андрей же хотел знать о ней все. Он прибыл в больницу в первой половине дня. Притащил шоколадки, пирожные, яблоки. Те самые яблоки. Нина Матвеевна развернула неугомонного папашу вместе с его пирожными.
- Вы что, совсем ополоумели. Ребенку только что сделали операцию! У... Нины диета, - она споткнулась на имени тёзки.
- Да, да, я понял. Отдайте сестричкам... Терапевтам... Нина, ты узнаешь яблоки?
Нина вздрогнула. Непроизвольно у неё задёргалось левое веко.
- Я слышала про эти яблоки. Спасибо.
- Нельзя говорить? Не буду. Но... мы можем просто с тобой поговорить? Я не..., - Семирадов перешёл на шёпот, - не враг тебе, Нина. Ты пойми. Дочь в твою честь названа, Нина.
ОНА посмотрела на него долгим, долгим взглядом.
- Вы провоцируете свое доброе имя, Андрей Владимирович. Вы женаты. Впрочем... Пройдёмте в мой кабинет.
Разговор не клеился. Не возгорался. За плечами у обоих - целые жизни. Счастливые. Несчастные.
Нина положила руки на колени. Ресницы подрагивали. В кабинете пахло лекарствами. И от Нины пахло лекарствами.
- Выпить хотите?
- Да. Хочу.
Нина достала мензурку, налила содержимое в стакан. Предложила Андрею. Тот выпил. Поморщился. Кивнул на мензурку, мол, твоя очередь. Нина повиновалась и тоже выпила.
- За здоровье тезки, - сказала и сразу - с места в карьер:
- Что же ты не вернулся тогда, Андрюша? Где тебя носило?
Андрей пожал плечами.
- Арестовали. За связь с революционером. С поезда сняли. Два года в ссылке. Потом отправился на фронт, за Веру, царя и отечество воевать. А в семнадцатом - продолжил. За Ленина и большевиков.
- А я училась. Искала тебя. Не нашла. А потом отправилась на практику, на фронт. За Веру и Царя. И Сережа был там. За большевиков. Он меня с эшелона снял, узнал... И спас. Посоветовал срочно выходить замуж и менять фамилию. Иначе не простят. И домой не возвращаться пока. А я не выдержала - вернулась. А папы больше нет. И ничего больше нет.
- Где Сергей?
- Похоронила в Керчи. Он тебя все время вспоминал. От тебя заразился этой... всеобщей справедливостью. Хорошо, папа не узнал. Хорошо, что все умерли, правда.
Андрей вдруг коснулся руки Нины.
- Тебя никто не тронет. Я никому не скажу. Да и за что? Ну, была сестрой милосердия, ну... одумалась.
Нина улыбнулась.
- Муж тоже говорил, что меня никто не тронет. И правда, никто не тронул. А его посадили год назад за шпионаж. Представляешь, врача, хирурга с золотыми руками, за шпионаж! Я от него прилюдно отказалась, отреклась. Он так просил, он приказал! Из Ленинграда пришлось уехать. И я уехала сюда. Уже, честно, и не страшно. Кто меня тут знает? Никто не знает и не помнит. Кроме тебя. Уходи, пожалуйста, Андрей. Все перегорело.
Андрей вдруг вскочил, как ошпаренный.
- Не перегорело, Нина. Ничего не перегорело. Как было, так и осталось все.
Он обхватил лицо Нины руками, прижал к своей щеке.
- Ничего не перегорело!
Губы ее, не те девичьи, ароматные, нежные - горькие. И поцелуй горький, на спирту настоенный. Горький, горький, горький, на слезах замешанный поцелуй.
- Где ты живешь? Я приду к тебе! Я сегодня ночью к тебе приду!
Он не отпускал Нину, целовал лицо её, прямой пробор на голове, руки, колени.
- Ты сума сошел! Ты погубишь себя! Отстань, - Нина почти крикнула, - ты дочь погубишь!
Он отпрянул. Откинул сгреб свои волосы в охапку. И вышел из кабинета.
Ксения приехала вечером. Она отбросила все дела и даже слушать не желала, что с дочерью все в порядке. Влетела в маленькую больничку вихрем, пробив все кордоны и преграды, великолепная, несгибаемая Ксения, великолепная и трепетная мать.
Она не стучалась, ворвалась в кабинетик Нины Матвеевны.
- В каком состоянии моя дочь? Как прошла операция?
Леонтьева хмуро взглянула на Семирадову.
- Операция прошла успешно. Скоро девочку выпишут. Я уже консультировала Андрея Владимировича.
- Андрей Владимирович - мужчина. Где ему понять...
Ксения силилась вспомнить, где она видела эту женщину. Почему у нее такие знакомые глаза...
- Простите, вы... мы с вами нигде не встречались?
- А вы медик?
- Нет, я педагог. Мы в Ленинграде живем, мужа направили сюда завод строить... и все-таки, мне очень знакомо ваше лицо.
Нина холодно улыбнулась.
- Вряд-ли, мы, врачи, все на одно лицо.
- Да-да, конечно... Благодарю вас за дочку, как вас?
- Нина Матвеевна.
- Нина Матвеевна, спасибо вам за профессионализм!
Они любезно расстались. Их разделила дверь ординаторской. И дверь скрыла, как и у той, и у другой женщины сдвинулись на переносице брови. Одна помнила. А другая - вспоминала.
Вечер прошел во взаимных препирательствах. Претензии высказывала супруга. Претензии обоснованные и несправедливые одновременно - у женщин это получается великолепно. Она обвиняла Андрея в том, что тот недостаточно хорошо следил за детьми, что дети предоставлены самим себе, что зря она уехала, ведь чувствовала, чувствовала...
- Что ты чувствовала, - Семирадов прервал ее на полуслове.
- Неладное, - ответила Ксения.
- Правильно сделала.
Он был не в себе. Наверное, ему так же нелегко. И почему Ксения набросилась на мужа? Нервы шалят...
- Мы должны быть благодарны этому врачу... Врач от Бога. Такой тяжелый случай. Как ее фамилия, Леонтьева, кажется? Леонтьева, да-да...
Уже в поезде, когда Ксения с дочерьми сидели и прощались с Андреем, и перрон медленно, словно нехотя двинулся от вагона, сознание ее вдруг пронзило острое узнавание. Леонтьева, конечно! Конечно, это была она! Подруга попала в больницу в ужасном состоянии, тоже аппендицит, времени было потеряно катастрофически много, и аппендикс разорвался буквально в руках у хирурга Леонтьевой.
Нет, ошибки быть не могло. Она не раз, и не два встречала эту Леонтьеву в палате, и подруга щебетала без конца, что врач буквально вытащила ее с того света! И потом, спустя три года, та же подруга рассказала Ксении, что у Леонтьевой случилось страшное горе - супруга посадили за шпионаж. Что это - кошмар и ужас. Что такого не может быть. Что это - страшная ошибка.
Они тогда поссорились. Ксения была уверена - никаких ошибок быть не должно. Государство не ошибается. Подруга перестала приходить на званые вечера. Из-за Леонтьевой. И - надо же, всплыла Леонтьева. Вот она где. Муж и жена - одна сатана, говорят. А еще говорят, что Леонтьева отреклась от мужа. Шкуру спасала. И такому враждебному элементу доверяют человеческие жизни? Детские жизни?
Ниночка была здорова. Шрама под трусиками совсем не видно. Катя до сих пор чувствует себя виноватой, и Ксении с трудом пришлось объяснять, что от вишен аппендицита не бывает. Правда, пришлось бороться с искушением сказать, что от ворованных вишен может быть. Но Катя и без того наказана. Не педагогически наказывать её второй раз.
Доехали благополучно. И первое, что сделала Ксения по приезду, - это поход на Литейный проспект. Она должна, она просто обязана была это сделать. Она - педагог, она завуч, она - жена инженера. Она должна бдить и понимать важность политической обстановки. Враг умен и хитер. Враг умеет маскироваться под врачей, под директоров предприятий, под кого угодно. Умение распознавать врага - святой долг гражданина СССР!
***
- Фамилия, имя, отчество?
- Леонтьева Нина Матвеевна.
- Кто она вам?
Андрей молчал. Он не знал, что сказать. Угрюмый дежурный сверкнул околышем форменной фуражки.
- Кто она вам?
- Никто, знакомая.
Из под околыша блеснули суровые глаза.
- Попрошу покинуть очередь. Информацию посторонним не выдаем.
- Но я бы хотел передать посылку. Тут лекарства, вещи...
- Гражданин, я неясно объяснил?
Кто-то из очереди тронул Андрея за плечо.
- Идите, гражданин. Идите. Здесь и родственникам ничего не говорят. А что уж про вас... Не будите лиха.
Андрей брел по шумному проспекту. Он вырвался в Ленинград буквально на два дня. Наврал, что жена захворала. Жену видеть не хотелось, даже если бы она действительно захворала. Сердце болело о дочерях. Сердце болело о Нине. Сердце страдало и не знало, как ему быть - остановиться? Разорваться? Болеть, страдать, тосковать, молчать? Что делать сердцу, что делать, когда выхода нет?
Перед глазами стояла юная девушка. Цветущий и плодоносящий сад. Пятна и блики на белых одеждах крестьянок. Глаза старого деда, чистые глаза, добрые. Глаза хозяина усадьбы. Сережкины глаза.
И глаза жены. Подруги. Соратницы. Когда она стала такой? У нее ведь иконописный взгляд. С нее Мадонну писать... Когда она научилась подлости? Что такого сделала ей Нина?
Ксения говорила беспристрастным тоном, не говорила - судила! Прямая, строгая, лицо ее не дрогнуло, и губы ее, красиво очерченные губы, произносили чудовищные вещи:
- Я выполнила свой долг. Ты должен мною гордиться! Поднимает голову фашизм, империалисты окружают нашу Родину. И вот такая гидра запустила уже свои щупальца на наши границы. А эти все недобитые тираны, угнетатели и сволочи всячески способствуют, помогают, уничтожают страну изнутри. Никакой жалости, никакой буржуазной сентиментальности, слышишь меня, Андрей? Слышишь меня? А ты знаешь, кто она такая, эта Леонтьева? Никакая она не Леонтьева, она дочь купца, она Потапова. Та самая Потапова, что владела усадьбой в этом твоем... поселке!
Гнездо! Настоящее паучье гнездо! Ты понимаешь? Она была участницей белого движения. Она - враг. Враг. Враг.
Андрей приблизился к жене. Плотно, плотно. Близко, близко. Сгреб ворот ее тщательно выглаженной блузы в охапку.
- Тогда и я тоже - враг. Тиран. Угнетатель. И сволочь. Я работал в этой усадьбе. Общался с хозяином. Учил его сына. Любил его дочь. Вот эту Нину - любил. Никого я больше так не любил, как эту Нину. Слышишь меня, шкура?
Он не заметил, как захрипела Ксения. Как выпучились её бесстрастные глаза. Как треснул ворот блузки, как она неловко упала на паркет, разом обмякнув. Как юная стыдливая девушка, Ксения начала собирать разорванную кофточку на белой, едва прикрытой тоже разорванной комбинацией, груди.
Андрей тоже обмяк весь, ссутулился и сгорбился. Вся его жизнь потеряла смысл. Все потеряло смысл. Он побрел к двери. Ксения, забыв, что она - приличная женщина, жена, мать, завуч, вдруг закричала вслед:
- Тогда я тебя спасла! Я спасла тебя от греха! Я не дала тебе запачкаться! Я не позволила тебе запачкать нашу семью!
Грех. Надо же. Она и правда - святая. Такая коммунистическая, новая святая. Мадонна бесовского века.
Семирадов бродил по ноябрьским улицам. Моросил снежный дождь. Или дождливый снег - в Питере сразу и не разберешься в погоде. Ну ничего, ничего. Зато не видно никому, как он плачет. Как плачет и кается в ненависти своей, в предательстве своем, в подлости своей. И не жена виновата, ОН виноват перед всем миром. Перед детьми родными. Перед тем стариком деревенским. Перед загубленными душами. Перед погубленной Ниной. Перед женой виноват - он ее вылепил, он сделал ее такой.
Нарядный храм Спаса на Крови на фоне землистого ноябрьского неба выглядел еще наряднее, праздничнее, торжественнее. Андрей толкнул тяжелую входную дверь. Дверь подалась. Внутри было темно. Пахло лежалыми овощами и могилами. В притворе, в средней части храма были сложены ящики, наполненные картофелем. Рядом высились стопки мешков, приготовленных для фасовки. По всему помещению навалены эти мешки. Стены испачканы. Измазаны. Закрашены. Тетка непонятного вида преградила Семирадову путь:
- Вы куда, товарищ? Вам чего надо?
- Я помолиться хотел...
Тетка поежилась, застегнула фуфайку.
- Нету тут больше храма. Склад овощной. А я - кладовщица. Храмы нынче под склады переделывают. А то и вообще, того... Прости, Господи.
- А просто... постоять можно?
Женщина пожала плечами.
- Постой, товарищ. Постой. Помолись. Помолись. Благодать-то осталась. И Бог никуда не ушел. Он еще ближе стал. Помолись, я никому не скажу.
Она тактично удалилась. Семирадов уткнулся взглядом в одну из алтарных икон, которую не успели замазать побелкой. На него смотрела Божья Матерь. Смотрела кротко и скорбно. Нет, она совсем не походила на жену. Семирадов несмело сложил пальцы в троеперстие, как когда-то учила его смиренная Катерина.
- Прости меня...
Семирадов неуклюже перекрестился спустя много-много лет после первого своего крещения...
Конец
Анна Лебедева