- Семирадов, эй! Не спишь? Давай-ка, друг, чай пить!
Комбриг аккуратно развернул чистую холщовую тряпицу, в которую был завернут кусок сахара (щедрый осколок от сахарной головы, экспроприированной у одного лавочника еще в прошлом году), ножом раздробил его и оставил так: оба, и Андрей и его сегодняшний начальник, любили пить чай, чаще всего просто горячий кипяток, в прикуску, как «попики», как посмеивался командир бригады.
Андрей не спал. Пока эшелон шёл с южных окраин бывшей Российской Империи, Андрей отоспался за все годы гражданской войны так, что теперь и глаз не мог сомкнуть. Сутками. Война закончилась. Остатки белого движения спасались от «красного террора» на посудинах в порту Новороссийска, туда им и дорога.
Он совсем не походил на юного, пылкого, зеленого студента, которого восемь лет назад прогнал разгневанный Потапов. Годы войны прожарили душу и облик Семирадова, как прожаривают в печи мокрую, вязкую глину, закалив ее и сделав твердой. Навсегда.
Он был сух и костист, но плечи по-мужски раздались вширь, и в руках чувствовалась сила, которую не сразу одолеешь. Глаза потеряли юный, лучистый блеск, сделались матовыми, жесткими, как старое зеркало, в таких глазах уже не разглядишь мыслей, и рот сжался, затвердел. Между бровей легли две поперечных морщинки, как у поживших людей, так ведь Семирадов жизнь целую прожил за эти восемь лет. Столько душ загубленных на счету!
Только Андрей не считал себя погубителем: одна уничтоженная белая сволочь – десяток освобожденных от ига людей. Все правильно. Тут борьба не на жизнь, а на смерть. И никаких соплей с белыми перчаточками!
Комбриг, сорокалетний, жилистый, скуластый, пропыленный и опаленный, резал хлеб по-крестьянски, прижав к груди каравай и, под особым, крестьянским наклоном держа в руке нож. Чай в этот раз был настоящий, специально в штабе выделили, еще дореволюционный, в раскрашенной жестяной коробочке, прямо царский чай.
- Ну вот, Андрюша, попируем с тобой в последний раз. Отпразднуем нашу победу и нашу новую мирную жизнь. В академию пойдешь? Или по другой специальности наладишься?
- По специальности. Я ведь инженер.
Семирадов застенчиво улыбнулся. Война вынудила забыть специальность. Но страна нуждалась не только в руках, но и мозгах. Инженеры Империи быть инженерами Советской Республики не пожелали. В Крыму давились в очереди на пароходы, отчаливавшие от залитых кровью родных берегов.
- Молоток! А я академию, хрен старый, буду догрызать. Все же какое-то образование. Вот батька бы мой покойный знал… Он бы в нашей деревне повыше псаломщика или даже архирея считался бы тогда! Сын в академии учится! Это его-то Васька беспорточный!
Комбриг засмеялся, закашлялся. В многочисленных морщинах, собравшихся в уголках глаз, появились слезы. Андрей простил короткую слабинку своему командиру. Имел право на слабинку жестокий и умный комбриг, славный человек и безжалостный вояка. Ни отца, ни матери у него уже нет. И жены с детьми нет. Всех, всех до единого, зверски, на ровные одинаковые куски, порубили белые казаки. Понятно. Бойня между мужиками завязалась. Но детей за что, да таким изуверским способом? Сволочи.
***
Надо было настраиваться на мирный лад – разруха и голодуха доконала гражданское население. В молодой Советской Республике свирепствовало новое явление, именуемое «продразверсткой». Хлеба не было, заводы и фабрики пока не успели наладить производство – бывшие хозяева драпали за границу, бросая все, что было нажито. Куда ни глянь – разор и раздрай. А уже зима 21 года внесла свои директивы и поставила свою резолюцию: тут и там вспыхивали голодные восстания, разоренные, обобранные до нитки крестьяне, озверев от тотальной несправедливости, проявляли неслыханную жестокость по отношению к новым руководителям.
Убивали, резали. Жгли. Нанизывали на вилы. И их тоже убивали. Ссылали. Расстреливали сотнями. Кровь повсюду. Кровь везде. Кровь вокруг. Казалось, кошмар никогда не закончится. И уже в марте Ленин, понимая, что одним террором население не подавишь, не задавишь и не усмиришь, делает попытку внедрения Новой Экономической Политики.
Сработало. Открывались магазины, лавки, кооперативы. Наладилось артельное производство. Правительственный аппарат терпел: надо было терпеть. Не кремлевским же чиновникам поднимать республику? Новые хозяева Кремля казались благодушными и справедливыми. А народ радовался. Радовались люди с коммерческой жилкой – можно было жить! Радовались бедняки – жить можно было!
Теперь наемные рабочие, на которых в старое время наживались кулаки, могли обратиться в сельсовет и пожаловаться на жадных «сплуататоров», которые юлили с выплатой за отработанные часы, задерживали жалованье или использовали детский труд. Рабочие фабрик и заводов с удивлением взирали на новые декреты, изданные Вождями: оказывается, помимо обязанностей, у них есть законные права: восьмичасовой рабочий день, молоко за вредность, фиксированная заработная плата, гарантированное жилье и обязательное образование детей! Гарантия медицинского обслуживания! Гарантированный отпуск! Каждый гражданин имел право жить по-человечески!
И над каждым гражданином простиралась длань мудрого правительства, заменившего собой Господа Бога! Не нужен Бог! Мы сами о вас позаботимся!
Гладко было на бумаге, да забыли про овраги. Крестьяне ничем от крепостных не отличались. Их как доили до кровавых пузырей, так и продолжали доить. Они как задыхались от бесконечных податей при всех строях, так и продолжали задыхаться. Никому не было дела до нужд безграмотных, всеми обиженных людей. Но содрать с них три шкуры за раз не брезговал никто. И они, сердешные, прятали от начальства все, что могли припрятать, покрывая недоимки видимостью неумения правильно вести хозяйство. Прикидывались дураками, стояли в своих правлениях и глазами хлопали, мол, де, что с нас возьмешь? Живем в лесу, молимся колесу… Нету у нас ничего. Ага.
Имение «Потаповское» всю гражданскую пустовало, разоренное, загаженное, испоганенное. Мужики, потерявшие всякий стыд, распиливали на дрова редкие породы деревьев. Даже не на постройку изб - на дрова! Дубы, клены, пихты, голубые ели, туи (фуи которые), кедрач, столь трепетно обихаживаемый хозяином, не пожалели, дурни!
Они и сами не понимали, что наделали. Прикатили на невиданном доселе в этих краях броневике какие-то матросы с красными повязками на рукавах бушлатов, веселые, белозубые, лихие!
- Просыпайся, народ, свобода! Равенство! Братство! Где тут у вас главный кровопиец проживает?
Мужики глаза вытаращили: вот это явление!
Матросы в усадьбу покатили. Там сутки гуляли. Приказчика расстреляли. Походя, с шутками-прибаутками. Жена его Мария, Слава Богу, в это время в Тихвине была, мать хоронила. Степан на похороны не поехал – усадьбу охранял. Они оба с Марией, экономкой здешней, как сторожа, да как хозяева остались, барин сильно хворал к тому времени и с постели не поднимался.
Матросы спьяну подумали, что приказчик, Степан Николаевич который, сам барин и есть. Вид представительный, одежа справная. Или приказчик нарочно барином прикинулся – поди, разбери теперь. Он в перепалку с ними вступил, за что пулю и получил. Больного Потапова даже не схватились – три дня человек лежал, без еды и воды.
А ничего, оклемался. Дед местный его к себе в избу перетащил. Прямо с кроватью. Лошаденку на барской конюшне лядащенькую отыскал, дровни прицепил, и потихоньку на нее и кровать барскую переволок. Уж как он это сделал, Бог его знает, в чем душонка держалась, а на тебе! А уж барина на загривке донес. Лошаденка та прямо у деда во дворе дуба дала – сноха потом на все село бранилась, что не мог старый дурак получше скотину найти.
Зря она так. После матросов разве что найдешь? Последние ценности увели! Уполномоченные скот еще месяц назад описали. Весь, до последнего куренка в пользу голодающих Петрограда. Конечно, знамо дело, в пользу голодающих. Потом Кондрат Михайлович, бывший сельский староста говорил, что сам лично видел Потаповских лошадей, в шарабан Потаповский же запряженных, в Тихвине, на площади стоял, и энтот уполномоченный в этот шарабан усаживался. То же мне – голодающий Петрограда, ага.
Ну, после матросни, мужики с ума сошли. Тащили все, что не приколочено. А то, что приколочено, отдирали с мясом и тащили. А вот когда с топорами к яблоням, да вишням приступили, тут уж бабы местные грудью встали:
- Ироды! Это же фрукта! У нас такие отродясь не росли! Креста на вас нет!
Мужики топоры и опустили. Тут на них стыд и напал. Перекрестились. Самолично окна Потаповские заколотили и даже замок амбарный на входные ворота повесили. Правда, через пару месяцев опеть прикатило какое-то новое начальство из Тихвина – замок сбили, и давай по имению рыскать, опись составлять. Ценности искали, чё нашли, неведомо, но замок обратно не навесили, и весь год бабы на усадьбу шастали, как к себе домой. Они же все там знали, бабы-то. Работали годами, им ли не знать. Но ведь и не грабили ничего, а за садом ухаживали. Потом в каждом доме вареньем пахло, в каждом доме питались всю голодуху, ели, что вырастили и добрым словом благодетеля Матвея Алексеевича поминали. Его же и угощали, пока тот в доме старика жил.
Над осиротевшей усадьбой кружились вороньи стаи. Уж очень вольготно им жилось в заброшенном, изуродованном парке. Степана похоронили на Лучевском погосте. Красивая Мария поплакала на мужней могилке и отправилась в Тихвин. Там, в отцовском доме, осталась сестрица, девица, без присмотра и пригляда. Мария все годы исправно отсылавшая семье половину хозяйского жалованья, считала себя главной кормилицей. Дом по праву принадлежит ей, чтобы там сестра ни думала. Мария хотела с супругом уехать в Тихвин от греха. Вся жизнь кувырком, того и гляди, до усадьбы доберутся. У богатых, она слышала, все подчистую отбирали. Как в воду глядела – добрались и до Потапова.
А этот броневик с убийцами Степана, не только Степана загубил. Рассказывали, по пути разбойники заехали в Дымский монастырь, выволокли из него настоятеля и тоже расстреляли, осиротили братию. За что?
Мария была не только видной, но и умной женщиной. Она считала, что Бог отвел ее от беды. Что бы сделали с ней товарищи, если бы увидели в имении? И думать страшно. Степанушко один пострадал – царство ему небесное. Не судьба, видимо. Недолго радовались. Хотя уж любил он её много лет, да все из гордости своей не женился, думал повыше скакнуть. Бог с ним. О мертвых лучше говорить хорошо.
Бывшая экономка проведала Потапова. Еще до октябрьских событий его хватил удар, и все лицо перекосило, речь пропала, и паралич наступил. Вот и удар этот отвел сердешного от страшной расправы. Не видит кормилец, до чего имение довели. Старый Ефим старательно ухаживает за больным, помнит добро. Да и сноха Дарья клятвенно заверила Марию, чтобы та не беспокоилась и себя почем зря не костерила.
- К батюшке Матвею Алексеевичу все село похаживают, несут всё, кто яички, кто молочко, кто маслице. Любят его. Не оставим, матушка, ступай с Богом.
Мария пригорюнилась, сидя возле барской, с точеными ножками кровати. На барской, старательно сбитой Дарьиными руками, перине лежал истощенный, серый от болезни человек. Глаза его, безумные, просящие, не мигая, глядели на Марию. Он что-то хотел сказать, но не мог.
- Не знаю я, Матвей Лексеевич, миленький, - заплакала Мария, - не знаю я, где сейчас деточки твои, где их лихо носит… Ой, горюшко, горе-то какое…
Дарья, стоявшая рядом с Марией, тоже не выдержала, ткнулась лицом в передник, и тоже заплакала.
А передник на ней был льняной, белый, крестиком расшитый по каёмке.
Автор: Анна Лебедева