Через три дня в «Красный луч» приехал председатель райисполкома Степан Кузьмич — не один, а с бумагами и с постным лицом человека, которому предстояло сообщить неприятную новость.
Август доживал последние жаркие дни. Пыль на улице стояла столбом, собаки спали в тени, даже ветер затих, будто чуял недоброе.
Кузьмич прикатил на «Победе» — чёрной, лакированной, с шофёром. Из машины вышел не спеша, поправил фуражку, оглядел правление. Увидел Груню на крыльце, та как раз вышла покурить, и кивнул.
— Здравствуй, Аграфена Савельевна.
— Здравствуйте, Степан Кузьмич. — Груня погасила папиросу о косяк. — С чем пожаловали? Проверять?
— Проверять. Он поднялся на крыльцо тяжело, по-стариковски. Хотя ему было всего пятьдесят два, но номенклатурная жизнь делала своё дело: брюшко, одышка, мешки под глазами. — Документы есть. Разговор есть.
— Проходите.
В правлении было душно. Груня открыла окно, села за стол. Кузьмич устроился напротив, положил перед собой папку.
— Слухи ходят, Аграфена, — начал он без обиняков. — Плохие слухи.
— Слухи — они всегда плохие, — ответила Груня спокойно, но внутри всё сжалось. — Какие именно?
Кузьмич помолчал, достал платок, вытер лоб.
— Донос пришёл. В райком. Анонимный. — Он раскрыл папку, вытащил лист бумаги, исписанный корявым почерком. — Вот. Послушай.
Он прочитал вслух, не спеша:
«Председательша колхоза «Красный луч» Савельева Аграфена использует колхозную технику и ГСМ в личных целях. А именно — трактор «Беларусь» МТС вместе с главным инженером Шубиным И.Б. использует для личных гулянок в ночное время. Ведёт себя неподобающе для руководителя, растлевает нравы. Прошу принять меры».
Тишина стала вязкой как патока.
Груня сидела неподвижно. Только побелели скулы и пальцы, сжавшие край стола.
— Подписано: «Беспокоящийся за порядок», — закончил Кузьмич и положил бумагу на стол. — Ну?
— Что — ну? — Голос Груни прозвучал глухо, чужо.
— Это правда? — Он посмотрел ей прямо в глаза.
— А вы верите анонимкам, Степан Кузьмич? — Она не отвела взгляда. — Весь колхоз знает — трактор сломался в поле. Илья Борисович его чинил. Я ему еду возила. Ночь в степи — это не гулянка. Это работа.
— Работа, говоришь... — Кузьмич откинулся на стуле. — А почему тогда по деревне идёт шепоток? Почему люди пишут?
— Потому что язык без костей. — Потому что завидуют. Потому что делать нечего.
— Может, и так. — Кузьмич вздохнул. — Но ты пойми, Аграфена. Я тебя десять лет знаю. Ты — хороший председатель. Орденоноска. Фронтовичка. Но если донос ушёл в район, а оттуда — выше, я тебя не прикрою. Сам под удар попаду.
— Что вы предлагаете?
— А то. — Он понизил голос. — Либо ты убираешь инженера. Уволишь — пусть уезжает. Либо я снимаю тебя. Выбор за тобой. У меня приказ сверху: разобраться и навести порядок.
Груня встала. Подошла к окну, посмотрела на улицу — на пыльную дорогу, на георгины в палисаднике, на бабу с ведром, идущую к колодцу.
— А если я не уволю? Если докажу, что это ложь?
— Чем докажешь? — усмехнулся Кузьмич. — Свидетелями? Кто за тебя слово скажет? Бабы? Они же тебя и сожрут. Мужики? Их нет.
Он тоже встал, собрал бумаги.
— Думай, Аграфена. Время — до конца недели. А пока... — Он кивнул на дверь. — Я к Чумакову заеду, в МТС. Поговорю с директором. Пусть знает, что на него тоже смотрят.
Он вышел. Хлопнула дверь. Затарахтел мотор «Победы».
Груня осталась одна. Стояла у окна, глядя, как машина уезжает по грунтовке, поднимая клубы пыли.
Потом медленно села за стол, взяла в руки анонимку. Почерк корявый, с нажимом, некоторые буквы зачёркнуты, переписаны. Не грамотный. Но старательный.
Она прочитала текст ещё раз. Потом ещё.
«Трактор «Беларусь» МТС вместе с главным инженером Шубиным И.Б. использует для личных гулянок...»
Кто мог знать про «Беларусь»? Кто видел их в степи? Только тот, кто там был. Или кто проезжал мимо.
Груня вспомнила слова деда Егора: «Колька-тракторист ночью с поля ехал. Рожа довольная».
— Колька... — прошептала она.
Тот самый механизатор, которого Илья выгнал из МТС за пьянку. Злой, обиженный, с бутылкой в рюкзаке.
Она сжала бумагу в кулак.
— Ну, погоди, сука...
***
Груня не пошла к Кольке сразу. Сначала она заставила себя успокоиться — выпила кружку ледяной воды из колодца, умылась, перевязала бинт потуже. Потом села за стол и перечитала донос ещё раз, уже не кипясь, а вслушиваясь в каждое слово.
«Растлевает нравы» — это не Колька. Колька матерщинник, он бы написал про «блуд» или «шашни», но не про «растление». А здесь — женская рука. Обиженная, ревнивая. Или очень грамотная.
Груня вдруг вспомнила, как Полина вчера на ферме отвернулась, когда она вошла. Не поздоровалась, ушла в дальний угол. И плечи у неё были напряжённые — не от работы, от страха.
— Зуева... — прошептала Груня.
Она встала, накинула платок и пошла на ферму.
Полина сидела в доильном зале, одна. Коров уже подоили, бидоны стояли ровными рядами, пахло парным молоком и мокрой травой. Она что-то перебирала в ящике — тряпки, верёвки — но делала это медленно, будто нехотя.
— Полина.
Груня вошла бесшумно, притворила дверь.
Полина вздрогнула, обернулась. Лицо её — обычно румяное, круглое — было бледным, под глазами залегли тени.
— Аграфена Савельевна... Я не ждала.
— Знаю. — Груня подошла ближе, села на перевёрнутое ведро. — Ты не ждала. Потому что думала, я донос в райкоме читать не буду. Или не догадаюсь.
Полина замерла. Руки её задрожали — мелко, противно.
— Я... я не...
— Не ври. — Голос Груни был тихим, страшным в этой тишине. — Я тебя двадцать лет знаю. Почерк твой. Ты в школе за партой рядом со мной сидела, помнишь? Как буковки выводила — с нажимом, коряво, «а» с хвостиком.
Полина молчала. Груня достала из кармана гимнастёрки смятый лист, развернула, положила на край ящика.
— «Растлевает нравы» — прочитала Груня вслух, медленно. — Хорошее слово. Ты у нас грамотная, Поля. Семь классов. Где взяла-то?
— В газете... — прошептала Полина и вдруг заплакала — громко, навзрыд, закрыв лицо руками. — Господи, Груня... прости... дура я, дура... Сама не знаю, как написала...
— Знаешь. — Груня не повышала голоса. — От обиды. За наряд на навозные канавы. За то, что я тебя при всех осадила. За то, что он... — Она кивнула куда-то в сторону деревни, — на меня смотрит, а на тебя — нет.
Полина завыла громче, плечи её тряслись.
— Люблю я его, Груня! — выкрикнула она. — Как увидела — сердце зашлось! А он на тебя глядит, на старую каргу, на мозольную! Чем ты лучше меня?!
— Ничем. — Не лучше. И не хуже.
Она встала, подошла к Полине, взяла её за плечи.
— Посмотри на меня.
Полина подняла мокрое, опухшее лицо.
— Простить тебя не могу, — сказала Груня. — Потому что из-за тебя человек может работу потерять. И меня снимут. И колхоз... на колхоз тебе плевать, я знаю.
— Прости... — шептала Полина.
— Замолчи. — Груня отпустила её, отошла к двери. — Ты сейчас встанешь, возьмёшь бидоны и поедешь на молокозавод. И до вечера чтобы я тебя не видела. А завтра... завтра поговорим. Жить будешь — не боись, не трону. Но чтобы ноги твоей в конторе не было. Поняла?
— Поняла... — всхлипнула Полина.
— И ещё. — Груня обернулась уже в дверях. — Никому. Ни слова. Что мы говорили — не было. Донос — сгорит. А ты будешь молчать как рыба. Иначе я тебя из колхоза выпишу — вон, хоть в тундру. Поняла?
Полина кивнула.
Груня вышла. На крыльце остановилась, привалилась к косяку. Сердце колотилось где-то в горле, перед глазами плыли круги.
«Простила... — подумала она. — За что простила? Дура баба. Сама такая же».
Она знала, что простила не от великодушия. От усталости. От того, что убить Полину — легче, а легче не станет.
Вечером того же дня Груня вызвала Илью в правление.
Он пришёл сразу — чумазый после ремонта, в промасленной рубашке, усы слиплись. Увидел её лицо — посерьёзнел.
— Что случилось?
— Садись. — Груня кивнула на табурет. Сама села за стол, сложила руки перед собой.
Илья сел. Помолчали.
— Донос пришёл. — Без предисловий. — На меня и на тебя. Про ночь в степи.
— Кто? — Илья напрягся.
— Неважно. Важно другое. Завтра из района приедут разбираться. Кузьмич дал выбор: либо ты уезжаешь, либо меня снимают.
— Как это — уезжаю? — Илья вскочил. — Я никуда не поеду! Мы вместе поедем! В райком, к Чумакову, выше — докажем...
— Чем докажешь? — Груня посмотрела на него устало. — Словами? А против нас — бумага. И сплетни. И Колька свидетелем. Он видел нас у костра, понял всё. Уже рассказал.
— Ну и пусть! — Илья ударил кулаком по столу. — Плевать мне! Я в городе новую работу найду. А ты поедешь со мной.
Груня усмехнулась горько.
— А колхоз? А люди? Сто двадцать детей, сорок баб, семь калек? Я их брошу?
— А себя бросить можно? — крикнул Илья. — Ты что, не живая?!
— Живая. — Только один раз живая. И выбор у меня — один. Ты уезжаешь, а я остаюсь.
Она встала, подошла к нему, взяла за руку — ту самую, инженерную, с чистыми пальцами.
— Илья... ты хороший. Ты единственный, кто увидел во мне бабу. Спасибо тебе за это. Но не проси меня выбирать между тобой и колхозом. Не проси.
— А я и не прошу. — Он обхватил её лицо ладонями. — Я прошу — уедем вместе. Вместе, слышишь? Начнём новую жизнь.
— Не могу. — Груня закрыла глаза. — Не могу, Илья. Не имею права.
Она отстранилась, отвернулась к окну. Спина прямая как палка. Только плечи чуть дрожат.
— Пиши заявление. И уезжай, пока не поздно.
— Груня...
— Пиши! — крикнула она, не оборачиваясь. — И убирайся! Чтоб я тебя не видела!
Илья постоял, сжав кулаки. Потом сел за стол, взял лист бумаги, обмакнул перо в чернильницу.
— Дура, — сказал он тихо. — Какая же ты дура, Аграфена.
— Знаю. — Она отвернулась к окну. — Знаю, Шубин. Пиши.
Он написал. Коротко, сухо: «Прошу уволить меня по собственному желанию». Положил перо, встал.
— Я уеду завтра утром. Полуторка в семь.
— Хорошо, — не обернулась Груня.
Он хотел что-то ещё сказать, но только махнул рукой и вышел. Дверь хлопнула.
Груня осталась одна. Ночь за окном была тёмной, безлунной. Она села за стол, положила голову на руки и заплакала — тихо, беззвучно, как плачут только те, кто разучился просить о помощи.
***
В семь утра полуторка уже стояла у конторы, а Илья с чемоданом в руке ждал — не её, нет. Он ждал, что она хотя бы выйдет.
Утро выдалось хмурым, не по-августовски. Низкие облака тянулись с востока, пахло дождём и пожухлой травой. Степь притихла, даже петухи не пели.
Илья стоял у кабины, курил одну за одной. Чемодан с медной бляшкой стоял у ног — такой же, каким он приехал три недели назад. Только теперь на кителе были масляные пятна, а под глазами залегли тени.
Шофёр, молодой парень с чёлкой, тот самый, что привёз его в первый день, сидел за рулём, поглядывал на дверь правления, но молчал. Понимал, что лезть не надо.
Деревня просыпалась медленно. Кто-то прошёл с ведром к колодцу, остановился, посмотрел — и пошёл дальше, сделав вид, что не заметил. Из крайней избы выглянула старуха, перекрестилась и спряталась.
Сплетня уже облетела всё: инженера выгоняют. Или сам уезжает. И председательша тут замешана — не иначе.
Илья докурил, затушил папиросу о подошву сапога. Посмотрел на закрытую дверь правления.
— Выходи, Груня... — сказал негромко, для себя. — Выходи, прощаться...
Дверь не открывалась.
Он ждал ещё минут пять. Потом вздохнул, поднял чемодан, кинул в кузов. Открыл дверцу кабины.
— Поехали, — сказал шофёру.
— А председательша? — осторожно спросил тот. — Прощаться не будет?
— Не будет.
Илья уже занёс ногу в кабину, когда дверь правления скрипнула.
Она вышла.
Не бегом, не быстро — медленно, как на казнь. Гимнастёрка застёгнута на все пуговицы, платок повязан строго, подбородок поднят. Глаза красные, но сухие. Руки сжаты в кулаки.
Она остановилась в трёх шагах от машины.
— Уезжаешь? — спросила ровно, без выражения.
— Ты же сама велела, — ответил Илья.
Он вышел из кабины, встал напротив. Смотрел на неё — и не узнавал. Ту, что плакала у костра, что прижималась к нему, боялась и хотела одновременно. Перед ним стоял председатель колхоза «Красный луч». Не женщина — статуя.
— Груня, — сказал он тихо, чтобы шофёр не слышал. — Последний раз спрашиваю. Поедешь со мной.
Она покачала головой.
— Не могу.
— Можешь. Просто не хочешь.
— Илья... — её голос дрогнул, но она быстро взяла себя в руки. — Не надо. Уезжай. Забудь всё. И меня забудь.
— Забыть? — Он усмехнулся горько. — Ты думаешь, это возможно?
— Должно быть.
Илья шагнул к ней, взял за плечи. Она не отстранилась, но и не прижалась — стояла как колода.
— Слушай меня. — Глядя прямо в глаза. — Слушай и запоминай. Ты не мужик, Груня. Ты баба. Живая. Слышишь? Живая!
Губы её дрогнули, но она промолчала.
— И ты это запомнишь, — продолжал Илья. — Когда будешь одна в этой конторе. Когда бабы твои будут языками чесать. Когда план сдавать — вспомни, что ты живая. Что умеешь не только работать, но и... — Он не договорил, отпустил её. — Всё.
Он повернулся и полез в кабину. Хлопнул дверцей.
— Трогай, — бросил шофёру.
Мотор чихнул, затарахтел. Полуторка медленно покатила по пыльной дороге.
Груня стояла, глядя вслед. Пыль оседала на её сапогах, на гимнастёрке, на лице.
Она не плакала. Не махала рукой. Стояла, как вкопанная.
Машина свернула за поворот, и её не стало видно. Только облако пыли ещё висело в воздухе, медленно оседая на пожухлые георгины.
Груня постояла ещё минуту. Потом развернулась и пошла в правление.
Вошла, закрыла дверь, прислонилась к косяку.
— Живая... — прошептала она. — А я и забыла... как это...
Слёзы навернулись сами собой — не спросили разрешения, не подождали, пока она запрет их на замок. Потекли по щекам, солёные, горячие, как степной ветер с полынью.
Она не вытирала их.
***
Груня зашла в свой кабинет — маленькую комнатушку с облупившейся краской на стенах, с портретом Хрущёва, повешенным криво, с видавшей виды печкой-буржуйкой в углу.
Села за стол.
Руки сами потянулись к верхнему ящику — туда, где под кипой накладных и смет лежало то, чего никто не видел. Старое трофейное зеркальце в потёртой серебряной оправе. Немецкое. Ещё с войны.
Она вытащила его, раскрыла. Стекло было мутноватым, но отражало её лицо честно, без прикрас.
На Груню смотрела женщина сорока лет. Не старая, нет — но уставшая. Глубокие морщины у губ, жёсткие складки на лбу. Волосы, выбившиеся из-под платка, седые у висков. Глаза красные, припухшие — и в них тоска, которую не спрячешь за бинтами и гимнастёркой.
— Кто же на тебя смотрел? — прошептала она своему отражению. — Кто разглядел?
Илья разглядел. Только он.
А она прогнала его.
Груня закрыла зеркальце, положила обратно в ящик. Провела ладонью по столешнице — шершавой, с зазубринами, исцарапанной за десять лет председательства.
В дверь постучали.
— Войдите, — сказала она, быстро вытирая щёки.
Вошел дед Егор. Ковыляя на костыле, с неизменной цигаркой в зубах. Посмотрел на неё — и ничего не спросил. Просто подошёл к столу, достал из кармана чистый, выглаженный платок — бабушкин, наверное, который берег — и положил перед ней.
— На, — сказал. — Утрись. И не стыдись.
— Я не плачу, — глухо сказала Груня.
— А кто плачет? Я плачу. — Дед Егор усмехнулся в усы. — Вон, видишь, слёзы градом.
Он помолчал, потом сказал негромко:
— Правильно сделала, что отпустила. Удержала бы — сгноили бы вас обоих. А так... он живой останется. И ты — цела.
— Цела? — Груня подняла на него глаза. — Егор, я себе душу... напополам.
— А она и была напополам. — Он присел на табурет, задымил. — Одна половина — колхоз. Другая — ты. Ты вторую половину и отдала. А первую — себе оставила. Не ври, не жалей.
— Жалею, — выдохнула она. — Жалею, Егор. И ничего с собой не могу поделать.
— И не надо. — Он встал, похлопал её по плечу шершавой, сухой ладонью. — Пожалеть — не грех. А остальное — заживёт. Работать надо, Груня. Работать.
Он вышел, притворив за собой дверь.
Груня осталась одна. Взяла платок — чистый, пахнущий старым деревом и табаком — и промокнула глаза.
Потом встала, подошла к окну.
Степь лежала перед ней — серая, выжженная, бескрайняя. Где-то там, за горизонтом, ехала полуторка, увозя Илью. А здесь, в правлении, ждали дела. Недоданные отчёты, невыполненные планы, бабы с претензиями, мужики с пьянками. Коровы, которых нужно доить. Поля, которые нужно пахать.
Она вздохнула, поправила платок, затянула бинт потуже — не на теле, на душе.
— И так мне солоно стало... и горько, — сказала она в пустоту. — Будто вместо слёз — степной ветер с полынью. Вставай, Груня. Работать надо... Работать...
Она вернулась за стол, достала пачку отчётов, раскрыла первую страницу. Ручка скрипела по бумаге, выводила цифры — планы, гектары, тонны.
А за окном всё так же тянулась дорога. Пустая. Пыльная.
И никого на ней не было.
............
Конец
Спасибо за прочтение. Другие рассказы можно прочитать по ссылкам ниже: