Август 1955 года. Середина месяца. Жара стоит такая, что воздух над током дрожит, как студень. Пыль от молотилки поднимается столбом, липнет к потной коже, скрипит на зубах.
Ремень лопнул с таким звуком, будто кто-то выстрелил из дробовика прямо над ухом.
Груня даже не вздрогнула. Только сплюнула сквозь зубы, точно прицельно в пыль и махнула рукой механику Петьке, который от неожиданности сел прямо в мякину.
— Ну чего встал, Фараон?! — Голос у неё хриплый, прокуренный, режет сквозь лязг молотилки лучше всякого свистка. — Ремень тащи! Живо!
— Аграфена Савельевна... — Петька заморгал — круглый, красномордый, похожий на испуганного карася. — Так нету запасного. Просили же вас... прошлый раз докладывали...
— Мне докладывали, что у тебя башка на плечах есть!
Груня уже шагала к молотилке. Широко, по-мужицки, сапоги месят кашу из соломы и горячей пыли. Платок съехал на затылок, из-под него выбились русые жёсткие, как конский волос, пряди. На ней простая серая гимнастёрка без погон, ещё с войны, наверное, рукава закатаны по локоть, из-под ворота видна белая нижняя рубаха. Грудь перетянута туго — то ли бинтом, то ли тесёмкой, чтобы не мешала.
— Где ремень?
— Склад закрыт... ключ у вас...
Она остановилась. Посмотрела на Петьку. Тот сразу стал меньше ростом.
— Ключ у меня. А голова у тебя где?
Груня полезла за пазуху. Из-под гимнастёрки, из-под нательной рубахи достала связку на суровой нитке. Открыла склад сама. Выбросила ремень — тяжёлый, в масле, с торчащими нитками проволоки — в руки Петьке.
— Ставь. Пока я тут всё... — она оглядела ток. — ...сама не сделаю.
— Да вы ж баба! Силу не рассчитаите! — вырвалось у Петьки от отчаяния.
На току, казалось, даже молотилка затихла на секунду.
Груня медленно повернулась. Глаза серые, стальные. Уголки губ дёрнулись.
— Баба, говоришь? — Она шагнула к нему. — А молотилка, Петя, починит тебя? А план кто сдавать будет? Ты, пьянчужка безрукая?
Груня взяла ремень из его рук — легко, будто подушку.
— Иди, картошку чисть, раз руки у тебя... золотые.
Петька сник, сунулся было в сторону — но остался. Куда денешься.
Груня сама полезла на молотилку. Ремень накинула, подтянула пальцами — чёрными от земли и мазута, но быстрыми, умелыми — поправила натяжение. Пахло от неё махоркой, потом и ещё чем-то давним, больничным — карболкой? Или просто памятью о войне, которая присохла к каждой деревенской бабе, как въевшаяся в ладони грязь.
— Крути! — крикнула.
Мотор чихнул, затарахтел. Ремень завертелся. Молотилка взревела, заходила ходуном.
Груня спрыгнула, вытерла руки о гимнастёрку. На ладонях — мозоли. Такие, что ножом не возьмёшь. Она сама на них иногда смотрела и думала: откуда у бабы такая кожа? Была же когда-то мягкая... Или не было? Или было, да забылось?
Солнце поднялось выше. Тень от скирды стала короче. Бабы на току не смотрели на Груню — привыкли. Она же железная. Она всё может.
— Эй, Груня! — окликнули от ворот.
Дед Егор. Сидит на чурбаке — он всегда сидит, где придётся, потому что левая нога кончается выше колена, ещё с сорок третьего. Курит «Беломор», смолит так, что сизый дым стоит коромыслом.
— Чего тебе, Егор?
— А того... — Дед Егор хитро прищурился. — Прислали к нам франта с МТС. Нового, слышь, инженера. Из самого Ленинграда, говорят. Флотский.
Груня нахмурилась. Брови тёмные, густые — когда хмурилась, они срастались в одну линию.
— Ещё один учитель? — спросила глухо. — Третий за год?
— Этот, говорят, особенный. — Дед Егор выпустил дым в небо. Небо было высокое, августовское, выцветшее от зноя, и внизу, над током, оно дрожало в жарком мареве соломенной пыли. — С усиками. И пахнет от него... как от иностранца.
— Выгнали бы их всех...
Груня хотела добавить что-то крепкое, но вздохнула. Нельзя. Не имела права. Она же председатель. Орденоноска. Груня Савельева, которая за десять лет вытащила колхоз из ямы, где мужики полегли на фронте, а бабы выли по ночам в подушки, чтобы дети не слышали.
— Ладно, — сказала она. — Пусть едет. Место найдётся.
Повернулась к току, к молотилке, к бабам.
Только руки у Груни дрогнули на секунду. Пальцы сами собой сжались в кулак. Она разжала их и пошла работать дальше.
А на дороге, в трёх километрах от околицы, уже пылила полуторка. В кузове трясся чемодан с медной бляшкой, в кабине сидел человек в хорошем кителе, курил папиросу и смотрел в степь.
Он не знал, что его уже ждут. С надеждой и ненавистью.
***
Полуторка затормозила у правления колхоза, и человек с чемоданом ступил на землю, которую ему предстояло либо полюбить, либо проклясть.
Ступил — и сразу увяз по щиколотку в пыли. Белой, горячей, как зола.
— Тьфу...
Илья Борисович Шубин вытащил ногу, отряхнул хромовый сапог. Огляделся.
Правление — низенький бревенчатый дом с выцветшим флагом на шесте. Крыльцо скрипучее, перила подгнили. Рядом — чахлый палисадник, в нём георгины уже привяли от жары, стоят бурыми тряпками. Зато конюшня напротив добротная, тёсаная, видно, что за ней следят. Лошади — они бабе понятнее, чем тракторы, — усмехнулся про себя Илья.
— Приехали, товарищ инженер, — шофёр, молодой парень с чёлкой, высунулся из кабины. — Вам куда? К председателю, поди?
— К председателю. — Илья закинул ремень чемодана на плечо. Чемодан был кожаный, ещё довоенный, с медными уголками — в деревне такие не носили. — Где её искать?
— Да вона, на току. — Парень махнул рукой куда-то влево, откуда доносился ровный гул молотилки. — Только вы лучше обождите. Она сейчас... горячая.
— Я тоже, — буркнул Илья и зашагал к току.
Шёл он широко, по-флотски — носок врозь, спина прямая. Китель тёмно-синий, форменный, но без нашивок — списанный, но добротный. Под кителем — белая рубашка, верхняя пуговица расстёгнута, видна шея загорелая с чёткой линией загара от флотского воротника. Лицо обветренное, скуластое, глаза серые, с прищуром — привык смотреть на горизонт. На висках — ранняя седина, будто инеем присыпало. Усы небольшие, аккуратные, тёмные.
Пахло от него не махоркой и не потом. Пахло хорошим мылом, кожей и чем-то сладковато-древесным — одеколоном «Шипр», который он вёз из Ленинграда бережно, во флаконе, завёрнутом в портянку.
На току его заметили не сразу. Сначала Петька — он сидел на мешке с зерном, тупо глядя перед собой и жевал травинку. Увидел — присвистнул тихонько.
— Гляньте, бабы... — шепнул соседке. — Францух припёрся.
Илья подошёл к молотилке. Грохот стоял такой, что закладывало уши. Пыль лезла в нос, в рот, липла к разгорячённой коже. Он поморщился, но не отступил.
Груня стояла у лотка, откуда высыпалось зерно, и проверяла его на зуб. Разгрызла, сплюнула. Повернулась.
Их взгляды встретились.
Груня была ниже его на голову. Смотрела снизу вверх, но так, что Илье почему-то захотелось сделать шаг назад. Не от страха — от неожиданности.
Глаза серые, как у него. Но другие — не море в них, а степь. Выжженная, жёсткая, безжалостная.
— Ты кто такой? — спросила Груня. Без «здрасьте», без улыбки.
— Шубин Илья Борисович. Главный инженер МТС. Прислан к вам... помогать.
Последнее слово она встретила такой усмешкой, что Илья пожалел, что его вообще произнёс.
— Помогать? — Груня повторила, как пробует на вкус. — Ага. Помощнички... Вы, который по счёту, товарищ инженер?
— Третий. — Спокойно. — Но я не уеду, как предыдущие. У меня приказ.
— А у меня колхоз. — Груня кивнула на молотилку, на баб, на потрескавшуюся землю. — Видишь, как помогают? Ремонтировать нечем, трактора дышат на ладан, смазка — куриная слеза. Ты бы лучше в город вернулся, товарищ инженер. Там твоя помощь нужнее.
Илья медленно поставил чемодан на землю. Достал папиросу. Закурил. Пустил дым в её сторону.
— Это вы, Аграфена Савельевна, бросили бы фронтовые замашки. Война кончилась десять лет назад. Сейчас техника решает. А у вас, я погляжу, не техника, а кладбище.
Груня побелела.
Вот тут на току стало тихо. Даже молотилка, казалось, сбавила обороты.
— Кладбище? — переспросила она очень тихо. — Это у нас кладбище?
Она шагнула к нему. Илья не отступил.
— Вон трактор «Универсал» стоит с прошлого месяца. — Кивок в сторону гаража. — У него поршневая группа убита напрочь. А вы вместо того, чтобы требовать запчасти, сами на себе возите мешки. Это не героизм, Аграфена Савельевна. Это... разбазаривание сил.
— Разбазаривание?!
Груня ткнула пальцем ему в грудь. Палец твёрдый, как сучок.
— Ты, умник, знаешь, сколько у меня баб на ферме? Сорок. Сорок вдов и солдаток. Детей — сто двадцать. А мужиков — семь калек. И ты пришёл меня учить, как работать?
Илья посмотрел на её руку. Потом на лицо.
— Не учить. Помогать. Но если не хотите — ваше дело. Я в МТС отчитаюсь, что председатель саботажничает.
— Саботажничает?!
Груня даже задохнулась.
Петька за её спиной тихо сказал кому-то: «Щас убьёт...»
Но Груня не убила. Она вдруг усмехнулась — горько, одними уголками губ — и сказала:
— Ладно. Приехал — помогай. Покажи, товарищ инженер, как трактор из кладбища воскресить. А не получится — пеняй на себя. У нас тут, знаешь, чужих не любят. Особенно которые... пахнут как иностранцы.
Она развернулась и ушла к молотилке. Не оглянулась.
Илья стоял с чемоданом в руке, с непогашенной папиросой. Пыль оседала на кителе, на сапогах, на усах.
— Ну... — сказал он тихо сам себе. — Добро пожаловать, Шубин.
Бабы на току переглядывались. Петька засмеялся тоненько, нервно.
Дед Егор, который всё это время сидел на чурбаке у ворот и слушал, сплюнул сквозь зубы и пробормотал:
— Не съела. Уже дело. Может, и сладит кто... или погрызутся насмерть.
Солнце стояло в зените. Августовский полдень давил на плечи, как мокрая телогрейка. А впереди у Груни и Ильи было ещё много дней — и споров, и молчания, и той тихой опасной близости, которая рождается из ненависти быстрее, чем из дружбы.
***
МТС располагалась на окраине, в двух километрах от деревни. Километр грунтовки, потом поворот, и вот они — мастерские, гараж на три бокса, цистерна с соляркой, ржавый остов комбайна у забора. Всё как везде. Только вывеска: «Степная машинно-тракторная станция».
Илья зашёл в контору — низкое здание из красного кирпича, пахнущее мазутом и старыми бумагами. Секретарша, тётка с перманентом и в очках, кивнула на дверь с табличкой «Директор».
— Вас ждут, товарищ Шубин.
Директора звали Григорий Ильич Чумаков. Пятьдесят пять лет, седой ёжик, лицо рябое, руки в мозолях — из бывших механизаторов, выбившийся в начальники. Он сидел за столом, покрытым зелёным сукном, и читал «Правду». Увидел Илью — отложил газету.
— Шубин? — Голос низкий, с хрипотцой. — Садись. Долго ехал?
— Двое суток поездом, потом попуткой. — Илья сел на стул, поставил чемодан между ног.
— Из Ленинграда, значит. Флотский. — Чумаков окинул его взглядом — цепким, оценивающим. — А в деревне бывал?
— В Кронштадте бывал. Это тоже деревня, только с кораблями.
Чумаков усмехнулся. Достал папиросу, прикурил, не предложив гостю.
— С кораблями, говоришь. Ну здесь у нас корабли — трактора «ДТ-54», половина с дырами в поршнях. Колхоз «Красный луч» — самый тяжелый на участке. Председатель — баба. Железная, но своенравная. Двух инженеров до тебя выжила. Ты третий.
— Я в курсе, — кивнул Илья.
— Не перебивай. — Чумаков выпустил дым в потолок. — Задача у тебя простая: поднять рентабельность, внедрить агротехнику, уговорить председателя не ломать наши трактора на своих полях. Сверху спрос — сами знаете, новые методы, кукурузу сажать будем. Время такое.
— Понял. — Илья помолчал. — А что с запчастями?
— Запчасти — моя головная боль. Твоя — убедить Савельеву, что мы не враги. И чтобы договор соблюдала. В прошлом году она половину нарядов не оплатила — мол, качество плохое. А качество потому, что механизаторы — её же мужики, пьяницы. Замкнутый круг.
Чумаков встал, подошёл к карте района на стене. Ткнул пальцем.
— «Красный луч». Три тысячи гектаров пашни. Сорок душ скота. Людей почти нет. Вся надежда на тебя. Не подведи. А то вернёшься в свой Ленинград... не знаю, на завод шофёром.
Илья сжал челюсть.
— Не подведу.
— Смотри. — Чумаков сел обратно. — И ещё. С бабой этой — осторожнее. Не дай бог, слухи пойдут. Она орденоноска, фронтовичка. Тронешь — райком заживо съест. Я тебя не предупреждал — сам знаешь.
Илья промолчал.
Через десять минут он вышел из конторы. На крыльце закурил. Степь лежала перед ним — жёлто-зелёная, бесконечная, безжалостная.
— Добро пожаловать, — повторил он.
***
На следующее утро Груня собрала планерку. Не в правлении — в поле, у гаража, где за ночь Илья успел раскурочить полдвигателя на «Универсале» и теперь ходил вокруг него чёрный от масла, злой как чёрт.
— Ну, товарищи механизаторы, — Груня встала посередине, руки в боки, гимнастёрка выгорела на солнце почти добела. — У нас новое начальство. Из Ленинграда. Будет учить нас, как пахать.
Мужиков было человек пять. Все фронтовики покалеченные: один без трёх пальцев, другой хромой, третий глухой на одно ухо. Бабы стояли отдельно — десять баб, которые тащили на себе всё. Смотрели на Илью без улыбки.
Илья вытер руки ветошью. Встал напротив Груни.
— Учить не буду. Скажу прямо: ваши методы — прошлый век. Вы пашете на волах там, где трактор за час делает норму за день.
— Волов нет, — тихо сказала одна из баб. — Волов ещё в сорок втором съели.
Илья запнулся.
Груня усмехнулась.
— Видишь, товарищ инженер? У нас не Ленинград. У нас каждая картофелина с молитвой выкопана.
— Я не про молитвы. — Илья взял чертёж, развернул на капоте трактора. — Вот схема новой распашки. Зябь надо поднимать глубже, на двадцать пять сантиметров. Тогда влага сохранится. Урожайность вырастет вдвое.
— Вдвое? — переспросил хромой механик дядя Ваня. — А сеялка наша старая выдержит? А трактор ваш, который сейчас с открытым сердцем лежит, выдержит?
— Выдержит, если вовремя ремонтировать, — отрезал Илья.
— Ремонтировать нечем, — сказала Груня. — Запчастей нет. Ты в МТС спроси у своего Чумакова — он тебе покажет склад. Пустой.
— Я уже спросил. — Илья посмотрел ей прямо в глаза. — Чумаков сказал: запчасти будут, если колхоз начнёт вовремя платить. А вы, Аграфена Савельевна, в прошлом году недоплатили пять тысяч рублей натурой.
Груня покраснела. Не от смущения — от гнева.
— Недоплатили?! А качество их работы видели? Трактор на посевной три дня стоял — масло текло. Механизатор ихний, Колька, спал в кабине, а сеялка в это время семена мимо борозды кидала.
— Кольку уволили, — сказал Илья. — Теперь за качество отвечаю я.
— А ты кто? — вступилась Полина, свинарка, баба грузная с руками-крюками. — Флотский? Ты на море плавал, а в земле что понимаешь?
Илья повернулся к ней.
— А ты, женщина, в двигателе внутреннего сгорания понимаешь? Нет? Так не лезь.
Полина ахнула. Бабы зашептались.
— Ты баб не трожь, — шагнула Груня. — Ты со мной говори.
— Я и говорю. — Илья скинул ветошь. — Принимайте план. Я не уеду, пока не сделаю из вашего колхоза образцовое хозяйство. Хотите — помогайте, хотите — нет. Но техника будет работать. А вы... вы, Аграфена Савельевна, перестанете ломать спину на току и начнёте руководить. По-человечески.
Тишина стала такой густой, что слышно было, как где-то далеко мычит корова.
Груня стояла, сжав кулаки. Глаза её были мокрыми, но не от слёз, от бешенства.
— Хорошо, — сказала она наконец. — Покажи. Завтра выходим в поле по твоей схеме. Если сорвём сроки — пеняй на себя. У меня план, товарищ инженер. Государственный. Не выполнишь — поедешь обратно в свою МТС с волчьим билетом.
— Не поеду, — усмехнулся Илья.
— Посмотрим.
Они стояли друг напротив друга, как два дуба на ветру. Бабы переглядывались. Дед Егор, сидевший на чурбаке у ворот, крякнул и сказал негромко:
— Либо разругаются вусмерть, либо...
Он не договорил, только сплюнул.
Конец первой главы
............